Сестра молчания - Мария Владимировна Воронова

Он встал еще ближе, плечи их соприкоснулись так, что скрипнул его накрахмаленный халат.

«Как хорошо пахнет земляничным мылом», – подумала Мура, и лицо его вдруг оказалось совсем близко, совсем рядом.

Необходимо было немедленно отступить, напустить на себя непринужденный вид, будто не просто она ничего такого не заметила, а ничего не было, да и быть не могло.

«Отойди!» – приказала себе Мура, но ноги будто приросли к полу.

Ладонь Гуревича сильнее сжала ее руку.

Потом Муре хотелось думать, что она обернулась к нему, чтобы сказать «нет», но она знала, что это не так.

Она хотела, чтобы губы их соприкоснулись.

Они обнялись так крепко, будто могли защитить друг друга по-настоящему.

Губы Лазаря Ароновича были мягкие и осторожные, как у лошади, а щека колючая, как земля, когда с лошади упадешь.

Закрыв глаза, Мура положила руку ему на затылок. Ей давно хотелось ощутить ладонью, какие жесткие у него волосы.

Он первый отступил, глядя на нее растерянно и безумно.

Мура выпрямилась.

– Простите, – хрипло сказал он.

– Ничего. Это я должна была держать себя в руках.

– Мы оба, – кивнул Гуревич, и они снова обнялись.

Странным образом, хоть она чувствовала бедром все, что полагается чувствовать в таких случаях, в их поцелуе не было ничего непристойного. Любви, может быть, тоже не было, просто Муре стало все равно, когда умереть, через сто лет или сию секунду.

– Я все время думал о вас, Мария Степановна, – сказал Гуревич, не выпуская ее из рук.

– А я о вас.

Он ласково провел ладонью по ее темени, снял ее обруч-гребенку, и тут Мура наконец опомнилась:

– Уже поздно, Лазарь Аронович, – сказала она, не глядя втыкая обруч обратно в волосы, – пора домой.

– Да, пойдемте. Я вас провожу.

– Нет-нет! Нельзя, чтобы нас сейчас видели вместе.

Гуревич молча прижал ее руку к своей колючей щеке. Так они постояли несколько минут в молчании, а потом он так же молча ушел. Они знали все, что могли сказать друг другу.

Оставшись одна, Мура зачем-то села за свой рабочий стол и подровняла карандаши в стаканчике. Только что случившееся с нею было слишком странным, слишком невозможным, и почти хотелось, чтобы оно оказалось сном. Но в кармане лежали конверт и древняя серебряная ложка, а на столе для заседаний – невесомые крестильные рубашечки из прошлой жизни.

Немного посидев, подышав и убедившись, что она твердо стоит на ногах, Мура поднялась, аккуратно завернула распашонки в бумагу и убрала в дальний ящик стола.

«Верну, когда он снова придет. А если не придет? Что ж, так будет даже лучше. Этой минуты у нас уже никто не отнимет, а больше ничего не нужно».

Мура вдруг поежилась, представив, что решится на измену, и Гуревич навалится на нее так же, как наваливается муж.

Жизнь дарит иногда такие чудесные минуты, когда веришь, что существует что-то еще, что-то высшее и непостижимое, и воспоминания об этих минутах помогают пережить трудные времена.

Но в том-то и суть, что заглянуть в неведомое можно только на один миг. Стоит только задержаться на лишнюю секунду, как чудо исчезает, и ты остаешься на руинах воздушного замка.

* * *

Несколько дней после визита Стенбока Катина жизнь текла по-прежнему, а потом резко изменилась, как по мановению волшебной палочки. Сначала пришел слесарь и починил замок на двери ее комнаты. Когда Катя попыталась сунуть ему денег, он с достоинством произнес «уплочено» и удалился, так и не открыв Кате имени ее таинственного благодетеля.

Больше не приходилось, затаив дыхание, вставлять ключ в строго определенной позиции, и Катя даже удивилась, насколько проще и легче стало от этого жить.

Прошло еще несколько дней, и Катю вызвал к себе главврач с известием, что вопрос о ее восстановлении в институте решен положительно, ей осталось только отвезти документы в деканат. Главврач говорил с ней так весело, так энергично тряс руку, будто сбывалась его собственная мечта, и Катя чуть не расплакалась от счастья.

График работы дежурной сестрой позволял ей учиться, что называется, без отрыва от производства, и главврач больницы устроил так, что она не просто восстанавливается, а идет доучиваться по специальной путевке, с обязательством вернуться в туберкулезную больницу в качестве врача.

Это было прекрасно во всех отношениях. В отличие от большинства других студентов Катя знала, где будет трудиться и по какой специальности. Работа медсестрой давала ей не только деньги, молоко и талоны на питание, но и обширную практику в области, которую она ощущала своим призванием.

В общем, профессиональная жизнь складывалась как нельзя более удачно (тьфу-тьфу, чтобы не сглазить). Правда, из-за учебы она не сможет помогать Вере в отделении, но, во-первых, иногда все-таки сможет, а, во-вторых, два года учебы пролетят очень быстро.

Немножко пугала сама идея возвращения туда, откуда прогнали, но эти люди больше не будут ее сокурсниками. Она придет в совершенно новый коллектив, под новой фамилией, никто и не вспомнит, что она внучатая племянница Тамары Петровны Холоденко.

Правда, теперь она жена высокопоставленного медицинского начальника Стенбока, и очень может быть, что своим восстановлением в институте она обязана ему. Александр Николаевич молчит, не признается, но все же скорее да, чем нет, усилиями одного только главврача вопрос не решился бы так быстро и легко.

«За кумовство исключили, кумовством восстановили, – ухмыльнулась Катя, – диалектика».

Странная вообще штука это кумовство. Сколько она уже трудится в туберкулезе, никому не интересно, чья она жена, хотя фамилия Стенбок известна каждому медработнику в городе. Без сомнения, в коллективе знают, что она не просто однофамилица, но никто не вопит, что она барыня и занимает чужое место. Наверное, это вообще так: когда люди заняты серьезным делом, важно только то, как ты работаешь, исполняешь свои обязанности или нет. А если оклады большие, а заняться особенно нечем и реальной пользы людям никакой, тут и начинается выяснение, кто чей муж, кто чей сын, кто брат, кто сват, кто русский, кто еврей.

Интересно, будет ли к ней особое отношение в институте? Избежать косых взглядов и шепотков за спиной, что Стенбок пропихнул свою жену в обход всех божьих и человеческих законов, можно только одним способом – учиться хорошо и отлично, а для этого надо освежить знания, слегка потускневшие из-за вынужденного перерыва.

У Таточки была неплохая библиотека, но книги были в основном по хирургии щитовидной железы, а общую хирургию она попросила выслать ей в Горький, или, как она