Сестра молчания - Мария Владимировна Воронова

– Прости, что? – Она приподнялась на локте, не сразу вспомнив, что Цербером Костя называл свою прежнюю сестру Надежду Трофимовну.

– Думаю, она согласится немного поработать у нас няней, Петька поможет, пока каникулы, а к осени выправим все документы, и Соня в ясельки пойдет. Время быстро летит, Лелька, давно ли у нас Петр Константинович в пеленках лежал, а сейчас посмотри на него!

– И то правда.

– Потом, Леля, вдруг мать освободят? Надеюсь, ты понимаешь, что тогда мы должны будем немедленно вернуть ей девочку?

– Естественно, Костя, я же не сумасшедшая.

– Ну вот и получится, что ты ушла с работы совершенно напрасно.

В дверь осторожно постучали, и вошла Пелагея Никодимовна с подносом, на котором дымилась чашка чаю и стояло блюдечко с ее фирменным печеньем «из ничего».

– Кашка скоро будет, а пока подкрепитесь, Элеонора Сергеевна.

Элеонора засмеялась:

– Вы забываете, что я сегодня никого не рожала.

– Рожали или нет, а надо покушать, – с этими словами соседка поставила поднос на подоконник и удалилась.

Надежда Трофимовна жила недалеко, и меньше чем через час Костя вернулся с известием, что она почтет за честь и завтра к восьми утра будет.

– Вот и решили, – сказал он, переодеваясь в домашнюю пижаму, – к тому же Петр Константинович пособит, пока каникулы. Главное теперь, чтобы у нас с тобой дежурства не совпадали, чтобы каждую ночь кто-то из нас дома ночевал.

Она хотела сказать, что ей страшно, как все будет, но тут Соня проснулась и заплакала. Элеонора вскочила, переодела малышку и дала бутылочку.

Вскоре вернулась экспедиция за детскими вещами. Возглавлял процессию Петр Константинович с жестяной детской ванночкой, надетой на манер панциря. Павлова несла набитую до крайности полосатую наволочку, а Нина катила колясочку, в которой сидела такая огромная кукла, что Элеоноре сначала показалось, будто ей привезли еще одного ребенка.

– Задание выполнено, – доложила Павлова, и, деликатно отвернувшись, достала нисколько не похудевшую пачку денег, – вот, возвращаю. Вещи первой необходимости взяли у добрых людей, а всякую красоту потом сами купите, какая вам понравится. Сегодня Соне придется в колясочке поспать, а завтра папа Шурика Альтмана вам шикарную кроватку доставит. Бельишко люди дали чистое, но я все-таки прокипячу, чисто на всякий случай.

Элеонора готова была расплакаться:

– Мария Степановна, неудобно вас затруднять…

– Удобно, удобно! – проворчала Павлова. – Если у нас даже для детей коммунизма нет, то я вообще тогда не знаю! Мы с Ниной и Петром Константиновичем прошлись рейдом по их одноклассникам, у кого младшие братья и сестры, объяснили ситуацию, так, знаете, никто не отказал. И почти все норовили денег дать, но я сказала, что вы люди гордые и ни за что не возьмете.

– Спасибо, Мария Степановна.

Павлова нагнулась подобрать мокрые ползунки и подгузник:

– Пошла стирать. Если есть что еще, давайте. А вы, дети, как следует намойте ванночку и согрейте воды. Думаю, есть смысл искупать девочку после больницы.

Элеонора кивнула. Страх, вечный спутник материнства, стал понемногу отступать перед уверенностью, что ей помогут и не оставят в трудную минуту наедине с бедой.

* * *

Редкий для Ленинграда погожий денек незаметно угас в рабочей суете, оставив трудовому народу прекрасные сумерки.

В теплый вечер хотелось нырнуть, как в море, омыться в нем, ощутить на губах соленый вкус надежды, и, кажется, никто сегодня не задержался на службе лишней секунды.

Погасли окна начальственных кабинетов, опустели коридоры. Жизнь кипела лишь в лечебных корпусах, там, где шла борьба со смертью.

Мура осталась одна на этаже.

Надо готовиться к очередному собранию, хотя повестка всегда одна и та же. Мудрый Сталин и враги. Сталину поклоняться, врагов уничтожать. Все очень просто, а она еще переживала, что не разбирается в хитросплетениях марксистской мудрости. Очень ясная картина мира, совесть только немножко мешает принимать ее всерьез.

Даже если не вникать в суть, все равно тошнит от напыщенных, искусственных, каких-то парфюмерных и сладко-смрадных формулировок: «заклятые враги», «затаились», «злобно скрежещут», «распространяют клеветнические измышления»… Страшно читать, если не знаешь, что клеветнические измышления – это всего лишь сетования домохозяйки на бесконечные очереди в магазинах. А если знаешь, то еще страшнее.

Да и логика со здравым смыслом сопротивляются, не дают поверить, что вчерашние герои революции сегодня обернулись матерыми террористами и шпионами, что люди, положившие жизнь за народное счастье, вдруг оказались настолько мелочны, что переметнулись к врагам из-за карьерных обид. Что ж, неуемная жажда власти, она такая. Человек, обуянный ею, много на что способен. Может, наверное, и с иностранной разведкой связаться, и разветвленную террористическую сеть создать, лишь бы только свергнуть ненавистного соперника, который обошел тебя в идеологической борьбе и отстранил от власти.

Если поверить, что дыма без огня не бывает, то сразу становится легче жить и не так сильно оторопь берет, когда открываешь свежую газету.

«Наверху не дураки сидят, раз забрали, значит было за что!» – это самое мягкое, что можно услышать от товарищей по партии. В основном радуются, что наконец вывели врага на чистую воду. Сидел тут, вредил исподтишка, а сам, между прочим, жил, как барин! Поделом! Нежился в пятикомнатной квартире с прислугой, ел из ресторанов, ничего, нахлебается теперь лагерной баланды, полежит на вшивых нарах! Почему-то Муре казалось, что те, кто радуется арестам, не могут простить свергнутым вождям не вредительскую деятельность, а именно слишком хорошую жизнь.

Это очень существенное завоевание социализма – уверенность народа в том, что любой владыка в любую секунду может быть свергнут с пьедестала и втоптан в грязь. Не то, что в царские времена, когда свирепствовало буржуазное правосудие.

Короче говоря, если она не хочет свихнуться, надо верить, что НКВД бдит, враги замышляют, партия ведет за собой в светлое будущее, а народ радостно в полном единении следует за нею.

Необходимо сделать над собой усилие и поверить, что в лагерь и в ссылку едут настоящие преступники, а не такие же беспечные болтуны, как Воинов и Гуревич. Поверить, что девочка Соня осиротела не по чьему-то произволу, а потому, что ее родители были террористы, просто бдительные сотрудники органов разоблачили их быстрее, чем они успели навредить по-настоящему.

Мура старалась, уговаривала себя, но по ночам, в смутные минуты между явью и сном ей представлялось, будто разоблаченных врагов отдают на съедение какому-то страшному зверю. Ворочается он где-то под землей, и, питаясь человечиной, потихоньку набирает силу, а как окрепнет, сорвется с цепи и начнет жрать всех без разбору.

Хоть бы у кого-то хватило сил