Бумеры, или Мы и девяностые - Кира Анатольевна Грозная
Маленькая девочка превратилась в маленькую женщину в большом загородном доме в районе Сосново. В комнате был камин и огромная кровать минимум на десять человек. Вокруг дома всё пространство было завалено снегом. Когда они покинули спальню и вышли во двор, её потрясло такое обилие снега. «Как на Аляске», — подумала Софа. Снег — символ ригидности, безразличия, духовной и физической смерти. Софа ещё не знала, что её первая любовь будет вызывать в памяти бесконечную снежную пустыню. И что она навсегда разлюбит лыжи, зимние загородные прогулки, перестанет радоваться красивому снегу и будет облегчённо встречать каждую новую грязную, бесснежную питерскую зиму.
Они сгребали снег с помощью двух деревянных лопат. Потом парились в бане, плавали в бассейне, ужинали. Ели дичь и какой-то немыслимый десерт и всё это запивали шампанским. Софа впервые попробовала шампанское, и у неё сильно закружилась голова. Борис Васильевич, напуганный, на руках отнёс её в спальню, переодел в пижаму — своей жены? дочери? любовницы? — и уложил в кровать.
Софа провалилась в тревожный сон, а проснулась около полуночи, и Борису Васильевичу пришлось срочно везти девочку домой. (Официальная версия: была на дне рождения у одноклассницы; по счастью, папа, хоть и взбешённый, поверил своей правдивой дочери, не стал проверять.)
Борис Васильевич был напуган ещё однажды. Это произошло, когда он нашёл у Софы в сумке учебники за десятый класс. «Несовершеннолетняя? Боже мой, Сонечка, ты хочешь меня уничтожить? Да я бы на месте твоего отца мне шею свернул. Ты понимаешь, что это — не детские игры?»
Она спокойно наблюдала, как он трясся.
В этот момент все карты были в её руках. Могла сказать: «Разводись», — и ведь развёлся бы, как зайчик. Да в принципе, как позже заметила Люська, можно было пожелать всё что угодно. Он бы плясал под её дудку, пока она сама бы его не бросила…
Софа оказалась благороднее, чем её великовозрастный любовник.
«Да, я всё понимаю, тебе не нужны неприятности. Их не будет. Я никогда никому ничего не расскажу». — «Всё, что ты пожелаешь, малышка. Но продолжать это безумие нет возможности». — «Не беспокойся, Борис, я самодостаточна — редкое качество в моём возрасте».
Позже, когда она оказалась дома и закрылась в своей комнате, колени Софы подогнулись, и она упала на ворсистый ковёр. Её ломало, словно организм отходил от наркотика, а замещения не было. Софа даже плакать не могла. То есть плач был, но без слёз, страшный, как предсмертная судорога.
Она тогда думала, что сойдёт с ума и окажется в психиатрической больнице. Но выдержала, сохранила рассудок. Ценой стала долгая депрессия, непреходящая боль, закончившаяся апатией и отчуждением. Никому не было дела до того, что с ней творится. Родители пропадали на работе, братик был маленьким эгоистичным существом. И только любящая бабушка украдкой наблюдала за внучкой и понимала больше, чем ей следовало, и тоже сходила с ума. В тот месяц, когда бабушку парализовало, — в мае 1991 года, Софу, напротив, стало потихоньку отпускать…
— Сейчас это в прошлом, — тихо говорит Софа. — Я справилась. Мне вот Тимка понравился. А он ведь у меня не первый. Уже, наверное, злится, думает, что я ему динамо кручу. А я не знаю, как ему сказать… чтобы не потерять его…
— У тебя какие-то вывернутые представления, — усмехается Люся. И вдруг становится серьёзной: — Ты знаешь, что мне нравится один человек. — Люся с досадой чувствует, что лицо её становится предательски розовым. — И, в отличие от тебя, я считаю, что нужно сначала… ну, научиться всему…
Люся не может рассказать Софе о своём служебном романе. Это ведь совсем не то, что заслуживающая уважения трагическая любовь самой Софы…
— Это принцип нашего времени, понимаешь? — убеждённо говорит Люся. — Сейчас никому не нужны девственницы — ни молодым, ни зрелым мужчинам…
— А кто им нужен? — удивляется Софа.
Люся смотрит в потолок, словно отыскивая там ответ.
— Умные нужны. И хваткие.
— Да, совсем как мы с тобой, — смеётся Софа и обнимает подругу.
Бойкот
Маша кружится по комнате с пылесосом, словно это её партнёр по танцу. Она напевает что-то под нос, возбуждённая, радостная: маму выписали из больницы! Ей стало лучше, возможен обратный процесс — так сказал мамин лечащий врач. Маша знает: это её усилия, её любовь и забота о маме сотворили чудо, в которое почти никто не верил…
Маша выключает пылесос и обращается к маме, Анне Максимовне, которая лежит на тахте, подперев голову рукой, и с мягкой улыбкой смотрит на дочь:
— Мамуль, тебе яблочко потереть?
— Спасибо, доченька, не надо, — тихо отвечает Анна Максимовна. — Я немного посплю, пожалуй. А ты бы сама поела.
— Я обедала.
— Доченька, моя красивая, золотая доченька, — вырывается у Анны Максимовны, и она, закрыв лицо рукой, плачет.
Маша потрясена. Она подходит и, опустившись перед тахтой на колени, гладит маму по голове, по лицу.
Где её прежняя мать, властная и командная, бригадир на стройке? Женщина, которая десять лет назад сплела специальную плётку для воспитания трудной, языкастой дочери и повесила её на стену — чтоб девчонка страх знала, не распоясывалась. Воспоминание о маминой «педагогике» вызывает у Маши слабую улыбку, которая тут же гаснет. Болезнь изменила Анну Максимовну. Но главное, что поменялось в отношениях матери и дочери, — они стали теплее, нежнее.
— Ты поправишься, — твёрдо говорит Маша. — Мама, ты поспи, а я в магазин схожу.
Маша выходит из дома, лицо её сияет. И пусть прохожие думают, что эта девушка в стареньком пальто и пуховом платке — сумасшедшая. Ей нет дела до того, кто что подумает.
Маша идёт к телефону-автомату, нащупывая в кармане монетку. Ей нужно позвонить Роберту, поделиться с ним радостью. Она вспоминает, как обнимались неделю назад у Роберта дома, и его рука забиралась в самые потайные Машины уголки. А она сидела почти безучастная, чувствуя, что ей не нужны сейчас эти прикосновения, что её тело застыло, как ледышка, и, пока маме не станет лучше, она не оттает…
Кажется, Роберт понял её спутанные объяснения.
— У меня тоже есть мама, и я всегда беспокоюсь за неё, — сказал он. — Всё хорошо,
