Бумеры, или Мы и девяностые - Кира Анатольевна Грозная
Теперь же — лицо круглое, отёчное, как сдобная булка, а глаза… Они по-прежнему светятся, но болезненным, лихорадочным светом. Валечка тараторит, повторяя одно и то же, и хохочет, а нам кажется, что она вот-вот зарыдает, и слёзы зальют и погасят нездоровый огонь. Пожалуй, мы этого даже ждём…
— Валечка, а сейчас ты как? Тебе уже лучше? — бодро спрашивает Маша.
— Да, мне гораздо лучше. У меня был маниакально-депрессивный психоз — вы знаете, да? Сначала — депрессия, потом — маниакал. Но я уже выздоровела, меня скоро выпишут… Скажите, а где Оля? Девочки, куда она пошла?
Пока Валечка была увлечена своим монологом, Олечка незаметно покинула компанию и отправилась в туалет пореветь.
— А Оля вернётся? — встревоженно спрашивает Валечка, поочерёдно хватая нас за руки; похоже, что она действительно вот-вот заплачет. — А почему она ушла? Она придёт, да? Не помню, я вам говорила, что у меня был маниакал?
Но вот возвращается Олечка, заканчивается перерыв, и нам пора снова отправляться в аудиторию. Мы прощаемся и с облегчением уходим. По дороге на второй этаж пришибленно молчим.
— Да уж… Валечка, — наконец подаёт голос Люся. — Такая успевающая…
— И вот, пожалуйста, — всюду успела, — угрюмо отзывается Маша.
— Я только не поняла, почему она толстая, — пожимает плечами Любаша.
Вдруг она вцепляется в Машину руку:
— Ой, девчонки! Это ко мне!
У окна между первым и вторым этажом стоит мужчина. Коренастый блондин, стрижка ёжик, куртка кожаная — стереотипный образ эпохи. Он стоит и смотрит на нас, ждёт, когда подойдём. И Любаша, отпустив Машину руку, идёт к нему на негнущихся ногах, хихикая и бормоча что-то банальное вроде: «Привет, какие люди без охраны…»
Что отвечает он, мы не слышим. Проходим мимо.
— Похоже, мы теряем её, — мрачно говорит Маша.
— Что ты имеешь в виду? — пугается Софа.
— Потом объясню.
Софа открывает рот, чтобы переспросить, но тут в коридоре появляются Томас и Тимофей. Софа и Люся оставляют нас и спешат к юношам.
— Пойдём на лекцию, дорогая, — мягко говорит Ангелина. — Ты же видишь: всё хорошо. — И она берёт Машу под руку.
«Да… и вправду: всё хорошо. У всех всё хорошо. И у меня сегодня свидание. Но откуда тогда это чувство тревоги? Почему история с Валечкой кажется жуткой? Ведь её вроде вылечили? Почему так страшно за Любашу? Ну, пусть блондин не нашего круга, но вполне нормальный с виду, мужик как мужик. И у мамы нет отрицательной динамики. Почему же переворачивается душа, и что-то грызёт изнутри, и хочется завыть, уткнуться лицом в подушку и пролежать так целую вечность. Что со мной?»
Начинается лекция. Люся и Софа являются с заговорщицкими лицами, опоздав на пятнадцать минут. Сразу предупреждают, что уйдут после этой пары. «Девочки, вы не обидитесь?» Естественно, никто и не думает обижаться.
Любашу в этот день мы больше не видим.
Зато назавтра на курсе — сенсация!
Окружённая девочками, в гардеробе стоит неузнаваемая Любаша: с распущенными волосами, в красном пальто, с длинными стройными ногами, затянутыми в безупречные кожаные сапоги. «Ах, ботфорты! Сколько стоят?» Любаша отвечает небрежно и многозначительно.
По её лицу, осунувшемуся, но вызывающему, мы понимаем: не стоит ни о чём спрашивать. И не спрашиваем.
Ангелина и сестра
Ангелина перебирает фотографии. Пыльный альбом в бархатной обложке не вместил в себя весь её архив. Ещё целая коробка из-под обуви забита чёрно-белыми любительскими фотоснимками.
Вот детские фотографии, на которых она рядом с сестрой. Трудно сказать, где тут Геля, а где — Глюка. Мама покупала им одинаковые платьица, кофточки, босоножки. Папа, армейский замполит, сердился: «Ты отнимаешь у девчонок индивидуальность!»
Мама, тихая, безликая женщина, не похожая на ярких жён офицеров из гарнизона, молчала. Она никогда не возражала мужу. От природы набожная, внучка сосланного в Сибирь архимандрита, с пелёнок впитавшая страх и усвоившая привычку не высовываться, мама немногому научила дочек, кроме таблицы умножения и хозяйственных навыков. Девочки росли в атмосфере диктата отца и всё больше походили на него, копируя командный голос, привычки, установки. Однако главный отцовский указ они выполнили безоговорочно: выросли сёстры в итоге индивидуальными, то есть очень разными.
Гликерия училась во французском колледже, куда самостоятельно поступила после девятого класса, набрав максимальный балл. Она переписывалась с юношами из Сорбонны, сама планировала поступить туда. «В чём сложность? Главное — прийти за три дня до экзаменов, чтобы занять место в аудитории, — пожав плечами, говорила она скептикам. — И вообще, в Сорбонне много иностранных студентов…»
Впрочем, «по французской линии» Гликерия вела не только научную переписку. Иногда она ездила в аэропорт, встречала кого-то приехавшего «по обмену». В десятом классе у Глюки появились импортные вещи, которые отец, обнаружив в шкафу дочерей, относил на ближайшую помойку, выбрасывал из окон или резал на кусочки ножницами. Письма также летели в помойку, но сначала зачитывались перед семьёй. Гликерия, рыдая, убегала из дома.
Ангелина сочувствовала сестре и не завидовала её жизни. Она вообще презирала косметику и тряпки, считая, что главное — духовные ценности. Ангелина унаследовала от матери веру и приверженность русской православной культуре. По выходным Геля посещала церковноприходскую школу, возрождённую как институт воцерковления детей в конце восьмидесятых. Она была одной из первых, кто пришёл в эту школу, и единственная переступила её порог самостоятельно; прочих привели родители. Отец был в ярости, он запрещал Геле ходить в церковь. Однако запреты не действовали на своевольную девочку.
Надо сказать, никто в семье не поддержал её. Мать, как всегда, подавленно молчала, а у сестры решение Ангелины понимания не нашло.
— На что ты тратишь себя, Гелька? — убеждала Глюка. — Ты — талантливая, яркая, а там ведь одни убогие.
— «Убогие» — это означает «с Богом». Так что мне и место среди них, — отвечала Ангелина и демонстративно крестилась.
— Дура безнадёжная, жаль мне тебя.
— А ты на что себя тратишь? — пожимала плечами Ангелина. — И кто вокруг тебя? Так называемая золотая молодёжь, которая плюёт на великую русскую культуру, только и ждёт, как рвануть на Запад?
— Вот-вот, они рванут — и я за ними следом, — кивала Глюка. — Не здесь же, в болоте, весь век сидеть и квакать,
