Бумеры, или Мы и девяностые - Кира Анатольевна Грозная
— Значит, ты — сапожник без сапог, — замечает Люся.
Они едят макароны, политые кетчупом, и бутерброды с вареной колбасой. От колбасы исходит синтетический клеёнчатый запах. Если справедлива поговорка, что друзья должны вместе съесть пуд соли, то Люся и Томас — настоящие друзья.
— Томас, — говорит Люся, решившись, — я тебя люблю.
Томас поднимает лицо от тарелки и смотрит на неё. Потом интенсивно жуёт, чтобы побыстрее ответить.
— Вот этого я боялся, — заявляет он. — Что когда-нибудь тебя прорвёт. Ну и что мне теперь с этим делать?
— Ничего, — пожимает плечами Люся. — Доедай свои макароны.
— Ты — мой друг, — продолжает Томас, — и я не хочу, чтобы ты мучилась.
— Ну, пристрели меня, — Люся через силу улыбается.
Томас похож на итальянского актёра. У него жёсткие чёрные волосы, и, если он забывает побриться, лицо мгновенно обрастает такой же чёрной щетиной. Развитые челюсти с мелкими зубами, некрупный приплюснутый нос, чёткие скулы, крутые надбровные дуги… Доминантная мужская особь. Пещерный человек! Любаша, которая играет с Томасом в волейбол в студенческой сборной, говорит, что в командных играх ему нет равных.
Томас садится на диван рядом с Люсей, обнимает её, склоняет голову девушки к своему плечу.
— Понимаешь, Лусия, я ещё никого не любил, — говорит он. — Это я только выгляжу взрослым. А так на курсе я младше всех. Мне лишь в прошлом ноябре исполнилось семнадцать.
— А тебе нравится Катька? — ревниво спрашивает Люся, внезапно вспомнив про рыжую соперницу.
— Катька… — Томас пожимает плечами. — Ничего… Катька, кстати, тоже меня любит, — вдруг оживляется он.
И хохочет, будто сказал что-то смешное.
— А ты?
— Когда потребуется новый опыт, я, может быть, Катьке свистну. К тебе я слишком хорошо отношусь… Но кто супер — это Любка Малиновская. — Лицо Томаса неуловимо меняется. — Я с ней в волейбол играю. Сколько энергии, смеётся заразительно… Жалко, дурочка: с бандитом гуляет. Ты-то посерьёзней подружек. За что и ценю.
Они сидят, соприкасаясь плечами.
Оказывается, Томасу нравится Любаша. Интересно, как она относится к нему? Люся завтра же спросит у подруги. Любаша — родной человек, с ней не нужно темнить.
— Давай полежим! Как в прошлый раз, — предлагает Люся.
— Давай, — соглашается Томас.
Друзья ложатся на диван. Люся кладёт голову на грудь Томасу. Чувствует, как он дышит. Это и есть главное в жизни: дыхание любимого. Самая мощная энергия на свете.
— Знаешь… Я ведь скоро уеду, — нарушает молчание Томас.
— Куда? — Люся вскидывает голову. — Зачем?
— В Англию, по обмену. Вызывали к декану. На следующий год — тю-тю… Эй, ты там не ревёшь? — Томас подозрительно вглядывается в лицо подруги.
— Просто тушь попала в глаз. Я правда рада за тебя. Ты — лучший студент, уже готовый дефектолог.
— Да брось! Просто выбрали «истинно русского» парня с подходящим для Лондона именем, — смеётся Томас.
Люся молчит, переваривая услышанное. Что ж… Наверное, это зачем-то нужно. Чтобы он уехал, и она осталась одна. Люся — фаталистка. И умеет принимать удары судьбы.
Словно прочитав её мысли, Томас напевает блеющим голосом:
— Мне было довольно того, что твой плащ висел на гвозде… Луиза, а ты не жалеешь о своём признании? — вдруг спрашивает он безо всякого перехода.
— Жалею, конечно. Этот подарок я берегла для особого случая. Впрочем, бери — не жалко!
Томас смеётся и целует её в лоб.
— Понимаешь, — признаётся она, — у меня выбора не было. Ангелина потребовала, чтобы я объяснилась тебе в любви.
Томас приподнимается на локте.
— Кто-кто? Эта верующая? А ей какое дело?
— Решила меня наказать, — поясняет Люся. — За длинный язык.
— Я всегда знал, что между девчонками дружбы нет и быть не может, — говорит Томас. — Но что Гелька такая — не подозревал.
— Она неплохая, — заступается Люся. — И вообще, мы разберёмся. Может, и хорошо, что поговорили с тобой наконец…
— Да, — вздыхает Томас, — видишь, я ещё птенец, а ты уже птица…
Какое-то время лежат в тишине, слушая, как бьются два сердца.
— Слушай, макароны остыли! Давай выложим их на сковородку и зальём яйцом.
— Давай! — отзывается Люся.
И вдруг чувствует себя абсолютно счастливой. Потому что рядом друг, с которым даже холодные, липкие макароны кажутся вкуснейшим блюдом.
Последний праздник
Накануне Восьмого марта мы миримся.
— Мне твой Томас всыпал по первое число, — жалуется Ангелина. — Сказал, что я — никакая не подруга. И что он сам тебя давно любит, и всё у вас хорошо.
«Томас — настоящий друг, чего не скажешь о тебе…» — угрюмо думает Люся.
— Прости меня, Люсенька! В меня будто нечистая сила вселилась. Из-за Кольки этого, паразита…
— Да ладно, забудь.
— Мы вообще-то на праздник в универ идём? — переводя разговор на другую тему, интересуется Маша.
Она выглядит бледной и осунувшейся, но почему-то ни Люсе, ни Софе, ни даже Любаше не хочется нарушать защитный барьер, которым Маша от нас отгорожена.
— Конечно, идём, — отвечает за всех Ангелина.
И опять заискивающе смотрит на Люсю.
— Идём, идём, — отвечает Люся, чувствуя, что уже почти не злится на Гелю. — Новый год мы в семьях провели — теперь надо хоть Восьмое марта отметить так, чтобы не было потом мучительно больно за убитые студенческие годы.
— О, вольный перевод Островского? — Маша саркастически приподнимает бровь.
Люся не реагирует на выпад.
— Тогда встречаемся в холле у гардероба завтра, в шестнадцать часов, — подытоживает Любаша. — Все красивые и при марафете, поняли? Я принесу фотоаппарат, будем фотографироваться на память.
На следующий день в холле родного вуза нас встречает самодельный плакат. По листу ватмана среди каляк-маляк в стиле детского рисунка бегут огромные красные буквы: «Праздничное мероприятие в честь 8 Марта…», а зелёные буквы помельче услужливо добавляют: «…И дискотека!» И цветные надписи справа, слева, в углах, наискосок бесцеремонно забегают вперёд, визжа: «Super Hits — Европа+!», «Golden music!» и, наконец, «Танцы — шманцы — обжиманцы!»
Мы встречаемся у входа — все, кроме Ангелины. Как и велела Любаша, «красивые и при марафете». Маша, похожая на нахохленного воробья, в заиндевелом пуховом платке, с припорошенной снегом чёлкой (март не только не радует оттепелью, но, напротив, выдал мороз), в гардеробе словно сбрасывает с себя чехол, из которого выступает тонкая, жгучая, роковая Кармен. Безумные юбки она сшила себе сама, а чёрная с розами декольтированная кофточка подарена ей на день рождения Ангелиной. Конечно, импорт, «трофей от Гликерии», как говорят подруги, из страны развитого капитализма. Любаша, Софа и Люся немеют, увидев свою подругу в таком амплуа.
— Что? — хохочет Маша. — Ох,
