Сестра молчания - Мария Владимировна Воронова

Элеонора надела на девочку распашонку и ползунки. Та смотрела так же весело. Пока Костя с курсантом готовили документы, она прошлась с девочкой на ручках по ординаторской. Ребенок тянулся к ярким буквам висящих в простенках плакатов, но, видно, от обилия впечатлений вскоре устал и со вздохом положил головку ей на плечо. Элеонора осторожно поцеловала макушечку, пахнущую молочком и чистотой.

Костя, изобразив стандартное «пр. здорова», отложил ручку и смотрел на жену грустно и задумчиво, а курсант, по-детски сильно нажимая на перо, старательно писал развернутый осмотр хирурга, и Элеоноре хотелось только, чтобы он никогда не закончил и не пришлось бы выпускать девочку из своих рук.

– Все, Константин Георгиевич, проверяйте, – сказал курсант.

Костя пробежал глазами историю, вложил в нее заполненную карту, встал и заглянул за шкаф.

– Я вас не тороплю, но все готово, Ольга Ниловна, – сказал он.

– Вот и хорошо. Вы последний оставались. Сегодня педиатр напишет эпикриз, и завтра уж переведем.

– Неужели никто из родных к себе не заберет? – спросила Элеонора. Голос прозвучал сипло и беспомощно. – Может быть, пару дней еще подождать, вдруг найдется какая-нибудь родня?

– Да уж и так держали-держали, а что-то не объявился никто. Мне-то не жалко, пусть лежит, а все же здоровому ребенку нечего в больнице делать.

– Это верно, – хмыкнул курсант, – госпиталь дело такое, больной поправится, а здоровый заболеет. Диалектика.

Элеонора моргнула, надеясь, что все-таки не заплачет.

Вдруг Костя поймал ее взгляд.

– Леля? – спросил он осторожно.

Она кивнула. Сердце, казалось, грохотало на всю ординаторскую. Кивнула еще раз.

– А знаете что, Ольга Ниловна, не надо никуда переводить, – сказал Костя, – мы с женой возьмем Сонечку к себе. Да, Элеонора Сергеевна?

– Да, Константин Георгиевич!

– Ой, как же это?

– Ну как? Начальник отделения выпишет ребенка под мою ответственность в присутствии милиции, а потом все оформим по закону в исполкоме.

Ольга Ниловна появилась из-за шкафа и многозначительно кашлянула:

– Это очень ответственный шаг. Надо бы обсудить как следует.

– Прошу в мой кабинет.

Костя провел к себе Ольгу Ниловну и Элеонору.

Мир кружился в радостном танце, и Элеонора совершенно забыла, что на работе, что идут служебные часы, во время которых она должна решать служебные вопросы. Только девочка у нее на руках была важна.

Присев с Соней на ручках на узкую кушетку, Элеонора приготовилась слушать, что ребенок – это не игрушка, что нельзя решать такие вещи, повинуясь сиюминутному порыву, и прочие разумные и правильные вещи, но Ольга Ниловна, проверив, что дверь плотно закрыта, еле слышным шепотом сказала только, что родители Сони – троцкисты и активные участники террористического центра. Когда их арестовали, ребенок остался совершенно один, без попечения взрослых, и доблестные чекисты отправили Соню в больницу до выяснения обстоятельств. Как всегда, сотрудники надеялись, что это недоразумение, которое быстро разъяснится, и выпустят хотя бы мать, но позавчера начальнику отделения позвонили из большого дома и, не вдаваясь в подробности, приказали оформлять девочку в дом малютки. Ольга Ниловна не скрывала, что привязалась к Сонечке и будет очень рада, если она попадет в семью к таким хорошим людям, но боится, как бы Воиновы с этим усыновлением не нажили себе серьезных проблем.

– Да как, если мы в глаза не видели ее родителей и вообще знать не знаем, кто они такие! – воскликнул Костя, забыв понизить голос, и Ольга Ниловна с Элеонорой зашипели на него как две змеи.

– А как докажете? Почему именно этого ребенка взяли? Почему не от честных коммунистов?

– Потому что случайно так совпало, – буркнул Костя, – Ольга Ниловна, вы посмотрите сами, жена с девочкой просто примагнитились друг к другу.

– Да вижу я! Только не хочу быть человеком, который своими руками в ваш дом беду принес.

Костя улыбнулся:

– Какая же это беда? Это счастье! Да и там, – он ткнул пальцем в потолок, – какие-никакие, а все же люди, с младенцами не воюют. Все, Ольга Ниловна, решение принято, а время идет. Леля, Любочка тебя до конца рабочего дня подменит?

– Думаю, да, и с большим удовольствием, – кивнула Элеонора, не сразу вспомнив, что в данный момент она при исполнении.

– Тогда сбегай распорядись, и пойдем в детское отделение оформлять выписку.

Передав Сонечку на руки Косте, Элеонора понеслась к себе. Казалось, секунда промедления, и девочку отберут, Ольга Ниловна унесет или Костя передумает.

Подменять старшую Любочке было не в новинку. Элеонора ни одного дня не пропустила еще по болезни, но, когда хирурги требовали на сложную операцию именно ее, она, уходя мыться, говорила Любочке «остаешься за старшую, а хочешь – за главную», так что Люба знала, что надо делать в случае необходимости. К счастью, сегодня, прежде чем в гневе идти за операционным журналом (который, бедняга, так и остался лежать на подоконнике у Кости в ординаторской), Элеонора закрыла всю рутину.

– Ничего особенного от тебя не потребуется, надеюсь, – сказала она Любе, – но, если вдруг что, звони в детское отделение, а вечером – ко мне домой.

Жестом остановив восторженные поздравления сестер, она быстро повернулась к выходу, но Люба спросила:

– Сегодня обещаю, что как-нибудь продержимся, а завтра-то вы будете?

«А в самом деле, буду ли я?» Вопрос заставил ее замереть в дверях. Как она выйдет на службу с маленьким ребенком? Не оставишь же Соню на попечение Полкана… Придется увольняться, оставить любимое дело, которому она посвятила всю сознательную жизнь. С появлением Сонечки все изменится, но как иначе? А если бы Элеонора сегодня тяжело и неизлечимо заболела? Тоже жизнь ее резко переменилась бы, и какому-нибудь там раку или перитониту было бы совершенно неинтересно, выйдет она завтра на работу или нет и как будет справляться вверенное ей подразделение. Приковали бы они ее к постели – и вся недолга.

С этой бодрящей мыслью Элеонора сказала Любе, что вечером доложит о своих планах, и побежала к Косте в кабинет, где Соня у Ольги Ниловны на руках сосредоточенно изучала модель височной кости, а муж переодевался за дверцей шкафа, весело и раскатисто хохоча.

– Обмочила с ног до головы, – сказал он гордо, – делать нечего, в парадной форме пойду.

Элеонора подумала, что давно не слышала от Кости такого беззаботного и радостного смеха, и засмеялась сама.

Выписывали Соню очень долго. Сначала начальник отделения шепотом, недомолвками и косыми взглядами отговаривал их от опрометчивого шага, но, когда Костя сказал: «Решение принято», вздохнул и сел писать эпикриз. Вскоре пришел пожилой усатый милиционер, оказавшийся до неправдоподобия компетентным и ответственным.

Прежде всего он отправился