Бумеры, или Мы и девяностые - Кира Анатольевна Грозная
«Да уж, от дурного семени не вырастет хорошего племени, — наверняка сказала бы Алла Валерьевна, узнав о последних событиях (намекая на родного отца Люси, бабника и пьяницу, который бросил жену и новорождённую дочь ради медсестры из вытрезвителя). И, возможно, добавила бы, картинно указав на дверь: — Уходи из дома, потаскухе место на улице!»
— Позвольте пригласить вас на танец! — раздаётся у неё над ухом вкрадчивый голос.
Люся вздрагивает, поднимает голову от стола с пыльными телефонными аппаратами. Над ней с ухмылкой нависает морда Олега Станиславовича. Люся встаёт, избегая сочувственных взглядов телефонисток, и выходит вместе с ним на середину большого обшарпанного помещения.
Из соседнего кабинета доносится тихая музыка: там отдыхают менеджеры и супервайзеры. Люся танцует с шефом, у которого сегодня лирическое настроение, и бормочет, что пропустит много звонков и, следовательно, получит мало денег…
— Я тебе дам денег, — лепечет шеф. — Какая меркантильная девочка…
На шум из соседнего кабинета высовывается заместитель Олега Станиславовича, Павел Аркадьевич, худосочный тип с красными глазами и щетиной на худой, костистой физиономии.
— Чё те надо? — огрызается на него Олег Станиславович, мгновенно став похожим на рассерженного кабана.
— Олег, твоя жена звонила, уже подъезжает, — злорадно отзывается Павел Аркадьевич, при этом подмигнув Люсе.
Потные руки нехотя отпускают девушку, и она, облегчённо вздохнув, возвращается на своё место за столом для телефонисток…
На факультете прорвало трубу центрального отопления. Хорошо, что никто не ошпарился. Отопление отключено до окончания ремонтных работ. Студентам разрешено сидеть на лекциях в пальто и шубах. Но всё равно холодно, каждый выдох рассеивается в вымороженной аудитории облачком пара.
Идёт лекция по философии. Профессор Гречкин рассказывает про киников. Слушать его интересно. Сидим, прижавшись друг к другу. Редкий случай, когда мы собрались на занятиях впятером. Софа почти спит, прильнув к тёплому боку Ангелины. Люся, Геля и Любаша внимают философу. Только Маша рассеянна и отвлечённо улыбается.
— Что это с тобой? — удивляется Люся. — Ты в порядке?
Маша еле заметно кивает, продолжая улыбаться. Нет, сегодня ей точно не до киников. Поскорее бы закончились лекции! От нечего делать Маша вертит головой, рассматривая однокурсников. Студентки весьма разнообразны: от скромных деревенских девушек до умопомрачительных красавиц. Юноши же все в основном непрезентабельны и просты.
В соседнем ряду в одиночестве сидит Ольга Воронихина, или, как её называют на факультете, Олечка. Она и есть типичная Олечка: тихая, миловидная, в очках. Маша знает, что у Олечки есть подруга Валя, которую по созвучию зовут Валечкой. Весь первый семестр Олечка и Валечка были неразлучны, несмотря на социальные различия: Олечка каждое утро приезжает на электричке из Мартышкино, а Валечка с семьёй живут на Загородном проспекте, занимают в старом фонде целый этаж. Сейчас Валечка учится по обмену в Америке, она должна вернуться ближе к летней сессии.
Маша думает: а что, если бы её подруги уехали в Америку? Все до одной: и преданная Любаша, и непредсказуемая Люська, и… Она, Маша, осталась бы одна. Ей становится неуютно и зябко, как будто потянуло сквозняком. Понятно, почему Олечка грустная.
Маша вдруг вспоминает слух о том, что Валечка в Америке заболела. Произносили непонятную аббревиатуру: МДП. Маша не знает, что это такое. Ей хочется подробностей; а кто знает подноготную Валечки лучше Олечки?
— Олечка, — шёпотом окликает Маша. — Пойдём с нами обедать.
— Хорошо, я с удовольствием…
Олечка, похоже, согласна пообедать с кем угодно, лишь бы не давить тоску в одиночестве.
Бормотание за спиной Маши заглушает лектора. Не выдержав, Маша поворачивается к болтунам, но её опережает профессор Гречкин, бородатый дядька в джинсах и с серьгой в ухе. Ткнув пальцем в сторону придурка Майкла, философ изрекает:
— Слушайте, вы! Если не понимаете, о чём я говорю, — сопротивляйтесь: думайте о чём-нибудь, только не о том, о чём вы думаете, думая о себе!
— Шизофреническая цепочка, — комментирует Люся.
В столовой они занимают столик и идут к окошку раздачи. Обеденные талоны хранятся у Софы, она — материально ответственное лицо. Маша остаётся на месте, ей обед приносят подруги. У Маши другие функции: она застилает стол чистой газетой, вынимает из сумки оладьи, свежие овощи и зелень.
Сегодня к нам присоединяется Олечка. Все восприняли это как Машину причуду. Впрочем, наша компания — не закрытый клуб, так что любая из нас имеет право кого-нибудь пригласить. Но всё равно атмосфера за обедом немного напряжённая, поскольку с нами ест чужой человек.
В столовой царит шумная толкотня: галдят студенты, гремят подносы, звенят столовые приборы. Вдруг заходит кое-кто, сразу обративший на себя внимание. Это Валечка. Правда, мы узнаём её не сразу — лишь увидев, как изменилось Олечкино лицо. Валечка одета в бесформенную хламиду — нелепую, но, судя по всему, недешёвую. Она растрёпана и как будто напугана. И с ней явно что-то не так. Но что?
Валечка заторможенно оглядывается. Увидев нас, она издаёт радостный вопль и торопится к нашему столику, расталкивая всех. Обнимает и тискает растерянную Олечку, потом переключается на остальных.
— Привет, девчонки! — оживлённо тараторит Валечка, захлёбываясь и перебегая глазами с Маши на Любашу, с Любаши на Софу и так далее и в обратном направлении. — А я вернулась! Что у вас новенького? Я была в Сан-Франциско — вы знаете, да? Как тут холодно, бр-р-р, а я пальто в гардероб сдала… Ой, что это вы такие закутанные? Привет, Олька, привет, девчонки!
— Привет… А ты давно приехала?
— Месяц назад. Я же в клинике неврозов лежу. Олька, ты не рассказывала? У меня была жуткая депрессия. Ты что, правда ничего им не говорила?
— Нет, — тихо отвечает Олечка и гладит Валечкину кисть. Валечка с судорожным смехом отдёргивает руку.
— У меня была депрессия, и попытка самоубийства была. Я сначала в Сан-Франциско в клинике полежала. Знаете, какие у них больницы? Не то что наши психушки. У американцев есть уважение к душевнобольным людям. А потом за мной приехал папа.
Нам становится жутковато. Валечка будто не видит нас, не замечает сострадательных взглядов. Она тараторит возбуждённо, но как-то механически. Словно Валечка — заводная кукла, а не наша подруга. Впрочем, дело не только в этом. За время отсутствия Валечка располнела, будто она — шарик, который надули. Вот что в ней изменилось.
Валечка, которую мы помним, отличалась редкой, почти патологической худобой. «На банкетах и в гостях я не ем вообще: живот увеличивается, а в
