Черная рябь - Екатерина Валерьевна Шитова

Чем ближе Матрёна подходила к избушке, тем тяжелее становилось у неё на сердце. Но делать было нечего.

– Всё, пора заканчивать. Сейчас я приготовлю отворотное зелье и начитаю над Тихоном заговор. Он встанет, выпьет квас, в который я подмешаю зелье, и уйдёт. Уйдёт и больше никогда не вспомнит ни меня, ни дорогу до Большой горы.

Матрёна сжала кулаки, вошла в избушку, поставила на стол лучину, разожгла огонь в очаге и принялась варить зелье. Добавляя в котелок очередную траву или корень, она начитывала на него особые слова, чтобы он отдал зелью свою силу. Не забыла она и про разрыв-траву. Матрёна была похожа на настоящую ведьму: отблески огня плясали на её лице, чёрные волосы мягкими волнами лежали на голых плечах и груди, глаза Матрёны сияли, щёки румянились от огня. Травы слушались Матрёну и отдавали ей свою силу.

Приготовив зелье, Матрёна накормила проснувшихся сыновей, перепеленала их и положила в колыбели, затем оделась и стала ждать, когда проснётся Тихон. Она смотрела на красивое, ещё совсем молодое лицо мужа и любовалась родными чертами. Его светлые волосы разметались по полу, тёмные ресницы бросали дрожащие тени на щёки, густые брови сходились на переносице, придавая лицу строгость и мужественность. Приоткрытые губы Тихона манили Матрёну. Она едва сдерживалась, чтобы не наклониться и не поцеловать их.

– Почему ты не пришёл за мной раньше, Тиша? Я бы не задумываясь пошла бы за тобой хоть на край света! Побежала бы за тобой! – с грустью прошептала Матрёна.

Она на секунду представила дом, про который говорил ей Тихон, представила, как бы они жили в нём с сыновьями. Вот они, смеясь, играют с детьми, а вот Матрёна с подросшими мальчиками ждёт Тихона к ужину, а вот они ложатся рядом после тяжёлого дня и тут же оба засыпают, крепко обнявшись. Эти картинки, промелькнувшие перед глазами Матрёны, были такими яркими и живыми, что она на секунду поверила, что счастье вполне возможно, что они с Тихоном могут построить настоящую семью. Нужно просто набраться смелости, взять детей и пойти за мужем. А ведьма пусть остаётся в своей покосившейся избушке. Может, все её угрозы – лишь пустой звук?

Но потом Матрёна осмотрелась – избушка у подножия Большой горы стала её убежищем, её родным домом. Травы, снадобья, зелья – это её настоящее, её жизнь, старуха передала ей все знания. Как же оставить всё это? Как нарушить обещание?

Матрёна тяжело вздохнула, взяла приготовленное зелье и плеснула его в чашку с квасом. Эту чашку она поднесла Тихону.

– Тиша, миленький, проснись! Солнце уже взошло!

Тихон открыл глаза и улыбнулся Матрёне. Лицо его было сонным, как у ребёнка.

– Собирайся, Матрёна! Сама собирайся и детей собирай, мы уходим, – сказал Тихон, поправляя волосы.

– На, кваску сначала выпей, Тиша, – тихо сказала Матрёна и протянула мужу глиняную чашку.

Тихон взял чашку и поднёс её к губам. Матрёна с замирающим сердцем наблюдала за ним.

– Поцелуешь меня? Тогда выпью! – широко улыбнувшись, произнёс Тихон.

Матрёна тоже улыбнулась, склонилась к нему, и тут он внезапно притянул её к себе за талию, прижал крепко и принялся целовать. Чашка с квасом упала на пол и разбилась вдребезги, коричневая пряно-пахнущая жидкость с подмешанным отворотным зельем разлилась по полу. Матрёна ахнула, сердце её заколотилось тревожно в груди.

– На счастье! – воскликнул Тихон.

Он поднялся с пола, помог встать Матрёне, а потом снова принялся потарапливать её.

– Ты сама пойдёшь или мне тебя на руках нести?

Матрёна посмотрела в озорные глаза Тихона, в голове у неё снова всё смешалось. Махнув рукой, она воскликнула громко и радостно:

– Я пойду! Я пойду с тобой, Тиша! Сама пойду!

Быстро натянув на себя сарафан, Матрёна заплела косу, обернула её вокруг головы, а затем собрала детей.

– Мы ведь будем очень счастливы, правда? – спросила она, переступая порог ведьминой избушки.

– Я сделаю всё, чтобы ты была счастлива, Матрёна! – страстно ответил Тихон. – А я счастлив уже от того, что смотрю на тебя!

Быстрым шагом они пошли прочь от избушки ведьмы. Обернувшись напоследок, Матрёна заметила у избушки Упыриху. Она стояла неподвижно и смотрела им вслед. Лицо её застыло камнем, глаза были холодными и злыми. Матрёна отвернулась и прибавила шаг.

Упыриха покачала головой и произнесла, скривив губы:

– Не ведьма ты, а бестолковая дура! Ничего, авось ненадолго пошла! Скоро приползёшь назад, будешь ещё мне поклоны лбом об землю бить.

* * *

Пять лет спустя

Матрёна пела песню, возвращаясь с покоса. Лицо её было влажным и красным от загара, коса выбилась из-под платка, растрепалась, чёрные завитки у лица намокли и прилипли к щекам. Одежда была насквозь сырая от пота и липла к телу. Хотелось искупаться, но после душного дня небо вдруг низко нависло, почернело, засверкало тут и там кривыми молниями, загремело над полями и лесами.

– Ну, не искупаемся, так хоть под дождиком помокнем, бабоньки! – весело сказала Матрёна, обернувшись к остальным женщинам.

Те засмеялись, подставляя потные, уставшие лица первым крупным каплям дождя. И вскоре дождь полил стеной. Женщины завизжали, бросились бежать по домам со всех ног. Матрёна тоже побежала, но не домой, а к соседке – бабке Зинаиде. Всю неделю, пока она была на покосе, Иван и Стёпушка жили у неё. Слава богу, соседка у Матрёны была доброй и сговорчивой – чуть что, Матрёна вела сыновей к ней. Те любили её как родную бабушку, так и звали её – баба Зина.

Зайдя в дом, Матрёна бросилась к мальчикам, играющим на полу, схватила их обоих в охапку и принялась целовать.

– Ах вы, мои разбойники! Как же мамка по вам соскучилась! Как же мамка вас любит! Так бы и съела обоих! Сил нет, как люблю вас!

– Мам, ты вся мокрая! – захохотали мальчики, отталкивая от себя мать.

– Ну-ну, полно, Матрёна! – недовольно заворчала бабка Зинаида. – Испотачишь их, больше нянькаться не возьму!

– Ой, баб Зин, не ворчи! Соскучилась – сил нет!

Старуха махнула на неё рукой и вышла в сени. Матрёна задыхалась от переполняющих её чувств и без конца целовала вихрастые головы сыновей. Мальчики не были похожи друг на друга. Иван был рослый, крепкий, всё говорило о том, что он вырастет красавцем. Стёпушка был маленький, сутулый и неказистый. Порой Матрёна недоумевала, как из единой утробы вышли два таких разных человека. Но при этом любила обоих.

– А ну, признавайтесь, как тут без меня себя вели? Сильно донимали бабу Зину? – нарочито строго спросила она, нахмурив брови.