Акулы из стали. Соль, сталь и румб до Норда - Эдуард Анатольевич Овечкин

кто бы мог подумать, что ты так ценен в моей жизни, что и поговорить теперь не с кем… Ну как, есть с кем, но не хочется: тот – глупый, тот – жадный, этот умничает все время и высокомерен, как индюк, этот не понимает тебя, а только делает вид, хотя все равно видно, что ни черта не понимает, у того и проблем нет никаких, но что ни скажи, то все у него уже было, только много хуже… А мы с тобой столько лет – да, Славка? – и не ругались ведь ни разу, ни разу ничего не делили, а только спорили, кто из нас кому должен уступить. Ну и что теперь мне делать, Славка? А с Машей – ты не подумай, я серьезно все, я не как раньше, я первый раз чувствую, что если не выйдет – страдать буду, а не дальше побегу. Ты прости меня, ладно? Я вроде как все равно чувствую себя виноватым перед тобой за то, что так думаю, но я попробую, Славка, хорошо?

Миша шел медленно и разговаривал сам с собой долго, и разговор этот не удовлетворял его никак, но проговорить это нужно было все равно хоть с кем-то, так почему бы не с Невским проспектом? Он так же, как и большинство людей, равнодушен к твоим душевным терзаниям, но хотя бы слушать умеет и не перебивает, а молча стелется под ноги, мигает фарами и шевелит тенями в знак особого расположения к тебе и к твоей именно проблеме, хоть на веку своем сколько он их повидал – уж не больше ли, чем звезд в небе?

Единственное, чего Миша не мог решить, так это говорить ли об этом с мамой. Мама его, обычно чуткая и внимательная ко всем (сейчас таким мелким и смешным) проблемам своих детей, всегда и неизменно встававшая на их сторону, в этот раз (почему-то был уверен Миша) осудит его непременно. И пусть, конечно, осуждения ее он не боялся, а вот неизменно последовавшим бы за этим (а отступать Миша не собирался) охлаждением их отношений был бы не рад.

На чугунных перилах Аничкова моста сидела нахохлившаяся чайка. Людей она отчего-то не боялась, и люди, смеясь, показывали на нее пальцами, но она, не понимая смысла этих звуков и поэтому не обижаясь на них, смотрела немигающим взглядом на толпу и словно ждала кого-то. Миша, поглощенный своими мыслями, прошел мимо, не заметив ее и едва не сбив рукавом. Чайка обиженно каркнула ему вслед и, упав с моста к воде, расправила крылья и заскользила над Фонтанкой в сторону Гутуевского острова. Дождалась ли она того, чего хотела, или просто ее отдых после длительного перелета окончился… Да кто ее знает – она же просто чайка.

* * *

За две недели они успели и в Петергоф съездить, и в Эрмитаж сходить, и в художественный музей, в парк аттракционов и даже в цирк. Егорка чуть ли не каждое утро просыпался с вопросом: а придет сегодня дядя Миша? Они много гуляли по городу, и Миша рассказывал им истории тех мест, в которых они бывали, о которых Маша, жившая в Ленинграде не так давно, и не подозревала, и часто, для красоты и эффективности, привирал, но Егорке нравилось. Маша так привыкла к тому, что Миша просто и естественно все время рядом, ничего не требуя взамен, ни на что не намекая, что когда ночью у нее случился приступ аппендицита, недолго думая, позвонила ему с только вот вчера установленного им телефона и попросила помочь с Егоркой – потому как оставить его не на кого и она, наверное, может попросить взять его с собой в больницу, когда за ней приедет скорая… Но на этом месте Миша ее прервал и был у них едва ли не быстрее самой скорой. Он помог Маше собраться, долго ковырялся на полках в шкафу (свет был из коридора, чтоб не будить Егорку) и показывал ей, эту ли сорочку положить и то ли полотенце она имела в виду. А она мучилась от боли и стеснялась, что он достает ее вещи и складывает их в сумку, и видит там ее нижнее белье, и, может быть, черт, все-таки давно пора было выбросить те бабушкины рейтузы, в которых так тепло зимой!

Доктор торопил, и давать подробные указания было не с руки.

– Миша, ты тут справишься?

– Маша, я не то что справлюсь, а сделаю это самым замечательным способом! Давай, езжай спокойно, а мы тебя каждый день будем навещать!

– Ты извини, что я тебя среди ночи…

Но доктор нахмурился и прервал их, сказав, что вот на эти вот расшаркивания из Мерлезонского балета точно нет времени, и Машу увезли в больницу.

Миша помахал Маше в окно и показал, что все будет хорошо. После этого в квартире стало тихо и пусто. Миша походил из угла в угол, заглянул к Петровичу («чуткий сон» сопровождался таким храпом, что Миша моментально закрыл дверь, чтоб не разбудить Егорку), подергал ручку средней комнаты, сходил на кухню и произвел там ревизию продуктов, закрыл плотнее кран в ванной, чтоб не капало, и пошел в комнату Маши и Егорки. Спать не хотелось. Миша, как ни уверял Машу, что все будет в порядке, немного волновался. Он посмотрел на сладко спящего Егорку, но потом в голове откуда-то взялось, что на спящих детей смотреть нельзя, и он, включив настольную лампу, начал изучать Машины книги. «Надо же, даже Конецкий есть!» – с восхищением подумал он и взял в руки смутно знакомый томик – и точно: на внутренней стороне обложки было написано: «Моему душевному другу Славе с пожеланиями расти над собой и достигнуть наконец моих высот», а ниже его подпись и смешная рожица с высунутым языком. До самого утра Миша так и просидел с открытой на своей дарственной подписи (такой смешной тогда и такой глупой, нелепой и стыдной сейчас) книгой. И только когда совсем уже посерело за окном, сел на пол, положил голову к Егорке на кровать и уснул.

Разбудил его Егорка, казалось, тут же после того, как закрылись глаза.

– Дядя Миша, дядя Миша! – аккуратно тряс он его и смотрел сверху вниз.

– О, привет! Не спится?

– Уже утро же, пора вставать! А где мама? А что ты здесь делаешь? А ты когда пришел? А почему ты на полу спишь?

– Так, стоп! У меня голова сейчас закружится от такого обилия вопросов! Давай-ка умываться, чистить зубы и завтракать! А за завтраком я тебе