Поминки - Роман Валерьевич Сенчин
Значит, заинтересовался он этой историей в первый приезд в Туву. Наверняка чувствовал себя там неуютно и захотел оправдать пребывание в чужой среде ее изучением, написанием книги в том числе и о том, как она стала частью России, пусть и непрочно пришитой. По сути, Тува и после присоединения оставалась слегка отдельной – и в советское время там были свои порядки, и при Ельцине, конечно, и даже теперь…
У меня какая-то кочевая жизнь – нигде по-настоящему не укоренился и из Москвы после двадцати лет вылетел, как пробка из бутылки шампанского (штамп, конечно, но очень точно передает этот мой вылет), без глубинного, острого сожаления. Разве что дочек было жалко оставлять, особенно младшую, которой было тогда всего одиннадцать лет, хотя с ума я без них не сходил. И в Екатеринбурге за эти пять с половиной лет я не прижился, не узнал этот город, да и часто и подолгу из него уезжаю, и есть предчувствие, что когда-нибудь уеду навсегда (хорошо, если с нынешней женой вместе уедем, а не как я из Москвы – с двумя сумками рукописей, сменой белья и зубной щеткой).
Но вот и родители поездили в свое время, поискали, а потом осели в Кызыле на два с лишним десятилетия. С моего рождения в семьдесят первом до окончательного переезда сюда в девяносто четвертом. Да, осели, но не приросли.
Сам понимаю: толку́ в голове-ступе одни и те же мысли, воспоминания, тасую одни и те же названия городов, одни и те же даты, события. Хочется всё расставить по местам в хронологическом порядке, выстроить логическую связь этих самых событий, поступков, а прошлое, наоборот, постоянно скатывается в единый ком. Как слишком упругое тесто.
Тесто, тесто… Есть хочу. Надо, пора. Часов у меня с собой нет, но по солнцу явно к четырем. Движение солнца над огородом я за эти годы изучил неплохо.
Поесть и приняться за забор.
Снова уверенность: сейчас войду в избушку и увижу маму у плиты («Мой руки, Рома, обедать давно пора уже»), отца на диване, отрывающимся от чтения книги («Что-то ты, брат, заработался»). Ловлю себя на этом, усмехаюсь, но где-то в так называемой глубине души хочу верить, что так оно и будет. Что все эти девять месяцев – их болезнь, смерти, похороны, мои приезды в опустевший дом, хлопоты с документами на наследство – мне привиделись, пока рвал траву.
Да, хочу верить и в то же время пугаюсь: если это так ярко только привиделось, то ведь подобное, вся эта цепочка, обязательно повторится уже в реальности. Смогу ли выдержать…
Уже много лет у меня два сильных страха: прикованные к кровати, впавшие в то, что называют старческим слабоумием, родители и безнадежно больные, со сломанным геном, дети. От первого страха родители меня освободили. Отец хотя и болел, не столько физически, сколько… Ох, не хочется писать «психически», не то, не подходит… Ладно, он долго болел, но все же до последних дней здесь, до того как его увезли в больницу, обслуживал себя сам. И мама тоже.
Две дочки, слава богу, нормальные, а что будет с той, что должна появиться в сентябре… Мне полтинник, жене тридцать пять, мы курим, выпиваем, иногда крепко… В клинике говорят: всё хорошо, ребенок развивается по графику, отклонений нет, но ведь многое проявляется только после рождения, иногда и спустя год, два, три…
Мама болела давно, лет с сорока пяти. У нее была бронхиальная астма. В Кызыле, а потом и здесь в первое время случались страшные приступы. Заболела то ли от угольной копоти, в которой тонет Кызыл в холодные месяцы, то ли от пыльных бурь, случающихся в Туве довольно часто, или от полыни, которую мы заготавливали для кроликов, или от тополиного пуха… А может, из-за разлада в родне заболела – баба Валя умирала, и тут деда Сеня, мамина двоюродная сестра тетя Маша стали настраивать бабу против мамы. Из-за наследства, на самом-то деле бедного, – тоже избушка-засыпушка (как и в Красноярске у отцовой мамы) в дичающем районе Кызыла под названием Кожзавод, комковатые перины, уже начавшие обесцениваться рубли на сберкнижке…
Я к болезни мамы привык. Был, наверное, жесток, но неумышленно – не понимал, как ей тяжело во время приступов, которые становились всё продолжительней, да и вообще – бывало, по многу дней она дышала с трудом, хрипя, сопя; не жалел, не подбадривал, не помогал в делах по дому. Проявлял равнодушие, тогда не замечая этого.
А отец… Отец заболел после смерти Кати. Он приехал сюда пятидесятилетним крепким мужчиной, сразу стал копать погреб под будущим пристроем к избушке, мечтал (у нас в семье это называлось «планировать») оборудовать себе кабинет и наконец-то закончить роман. Нашел причину, почему не мог закончить раньше: нужна географическая дистанция, трудно писать о том месте, в котором находишься.
Но в первые же месяцы нас обворовали. Сначала сняли аккумулятор с «Москвича» (собаки у нас еще не было), потом, когда мы с отцом ездили в Минусинск, залезли в дом и забрали разные не очень-то ценные вещи. В том числе мой старенький магнитофон «Томь» и дипломат с кассетами. Вот кассеты, среди которых были и альбомы нашей с Сашей группы, по-настоящему до сих пор жалко. Тем более что некоторые не имели копий.
Хуже всего было мерзкое ощущение, что по нашему жилищу ходили чужие, шарились по шкафам, в мешках и коробках с вещами.
Соседи, конечно, утверждали, что ничего не видели, ничего не знают. Отец пошел к тому дому, где жили два брата, которые, как мы уже знали понаслышке, приворовывают. Взял с собой стартовый пистолет, оставшийся с давних «спартаковских» времен. Я малодушно, что ли, остался дома.
Вернулся он злой, снял со стены свой портрет, написанный знакомым кызылским художником, – отец был изображен присевшим на письменный стол; сигарета меж пальцев, на столе пишущая машинка… Изорвал холст, сломал раму…
А потом неудачная продажа-обмен нашей трехкомнатки в Кызыле, неосуществленный план (мечта) покупки двухкомнатной квартиры (или хотя бы однушки) в Минусинске. Постоянный недостаток в деньгах, при котором делать пристройку к избушке оказалось сложно. Начали и остановились.
Кате театр сначала снимал квартиру, потом комнату в общежитии, а потом и вовсе там дали понять, чтобы снимала сама, а если не хочет, то ее в театре особо не держат. Текучка там была бешеная – актеры приходили
