Поминки - Роман Валерьевич Сенчин
Синеватый от сигаретного дыма, вкусно пахнувший воздух в кабинете. Теперь я терпеть не могу, когда курят в помещениях, но тогда, говорят, даже в «Шипке» был настоящий табак. А может, эта смесь сигаретного дыма, книг, копирки (она тоже пахла вкусно), ленты в пишущей машинке создавала такой запах. Аромат. Аромат творчества.
(Потом, в Москве, я курил в квартире, и тогдашняя моя жена принимала это. Вернее, принимала, когда я курил «Приму». Когда перешел на сигареты с фильтром, стала требовать, чтоб выходил на лоджию. А писалось, когда рядом в пепельнице тлела сигарета, когда делал торопливую затяжку между предложениями или репликами персонажей, по-особенному. Теперь как-то безвкусно пишется, что ли… Кстати, надо попробовать – все эти годы и здесь, в биндюжке, а потом в предбаннике новой бани я выходил перекуривать на улицу. Сейчас же я могу курить хоть в избе – сам себе хозяин. Может, и отвращение к накуренности в помещении пройдет.)
Работал – писал – отец обычно в первой половине дня. Вернее, по утрам. Это я беру периоды, когда он не ходил на службу. Привычка вставать часов в пять утра осталась у него и здесь, даже когда стал болеть. Хотя и не писал уже… Лишь последние года три он спал или лежал до тех пор, пока мама не поднимала: «Пора завтракать».
Вторая половина дня в нашей семье была разная. Если отцу удавалось хорошо, плодотворно поработать, он дурачился с нами, устраивал какие-нибудь так называемые подвижные игры – бокс (у нас были две пары боксерских перчаток), перетягивание веревки, в которой участвовал и наш дог Сэм, догонялки, прятки. А если работа не шла…
Нет, продолжительно мрачным его почти не вспоминаю. Но сразу было понятно, что писание у отца «не клеится». Вечерами тогда происходило чтение вслух; читал в основном он. «Мартина Идена», «Преступление и наказание», повести Распутина, рассказы Платонова… Вечеров-чтений было много больше тех, с подвижными играми.
Иногда почтальон приносил нам большие бумажные – грязноватые, с оборванными углами – конверты.
В конвертах были возвращенные рукописи и рецензии из журналов. Случалось, отец их зачитывал. Во всех, как я запомнил, было: вы человек способный, надо работать еще, а эта повесть в целом слабая. Далее несколько замечаний по существу. Одно отложилось крепко: нельзя писать «занавески в окнах», надо «занавески на…». (Недавно «занавески в двух окнах» обнаружил у Распутина в рассказе «Женский разговор», опубликованном в 1994-м, много позже того замечания. Говорят так в Сибири – «в окнах», «в пороге».)
Вот после этих конвертов отец несколько дней действительно ходил мрачный, хмурый, потом устраивался на очередную работу (так сохранила память, на самом деле наверняка было сложнее), утром уходил, днем приходил на обед – в маленьком Кызыле принято было служащим обедать дома, – вечером возвращался. Ужинал, смотрел телевизор, ложился спать.
Утр с ттукающей пишущей машинкой в эти месяцы и годы случалось мало, да и вообще жизнь, как мне видится из нынешнего сегодня, становилась пресной, тусклой. Хотя с деньгами было неплохо, мама не так часто морщила лоб в размышлениях, чем нас всех накормить.
Мы, конечно, никогда не голодали (призрак голода стал пугать в самом-самом конце восьмидесятых – в девяносто втором), но в те периоды, когда отец не работал, вернее, работал за письменным столом, у нее наверняка усиливалась тревога за наше завтра.
Что ж, основные гряды освободил. Не полностью, бегло. По крайней мере, ягоды – красные, розовые, белые – видно с высоты моего роста. Остальными займусь в следующие дни. Буду чередовать сбор и прополку. Других дел по хозяйству особенно нет… Ну да, забор еще. Надо пройти по периметру, проверить все столбики… Еще вырвать траву в ограде, хорошо бы и снаружи перед воротами, палисадником – чтоб обозначить обитаемость места.
Так, траву за малинник отнесу позже. Перекурить.
Под ивами теперь солнечно, поднимаюсь на верхнюю часть огорода, прячусь в тени от биндюжки. Толстая березовая чурка – огородный табурет.
Здесь отец проводил основное время, когда не сидел и не лежал на диване в избе, – тюкал топором или шкрябал ножовкой гниловатые слеги и колья. Вместо чурки, правда, был железный стул, перед ним примитивные козлы, но какая разница – тяжелое это было зрелище: немощный, полуживой отец. Я-то помнил его совсем другим…
Снимаю бейсболку и вешаю на колено, очки поднимаю на лоб, подолом футболки протираю лицо. Что-то сильно стал потеть. Ну и в весе прибавляю. Когда-то, да совсем недавно, был тонкий, сухой, теперь же постепенно наливаюсь жиром, и живот круглеет и выпирает. Мама успокаивала: «Пора набирать солидности». Может, шутила, но, замечаю, брюхастые мужчины вызывают большее уважение, чем худые. Худые воспринимаются как несерьезные, ненадежные. Хотя наоборот должно бы быть – худой вряд ли обжирается, ему меньше надо, значит, меньше тащит и в рот, и в дом. Меньше ворует. Святые на иконах, как правило, худые. Но тем не менее…
Отец лет до пятидесяти был плотным, крепким. Без живота, но таким – упитанным, как говорится. В молодости он серьезно занимался классической борьбой, потом получил травму, но в форме держал себя почти всю жизнь. И здесь сделал турник, подтягивался и крутился на нем (я не мог подтянуться ни разу ни в школе, ни в армии, ни – пробовал месяц назад в Крыму – сейчас), в пруду плавал и кролем, и баттерфляем…
Да, был плотным, а к шестидесяти стал худеть. Худел и худел, хотя ел хорошо, много… За сутки до того, как его увезли в больницу, я помогал ему мыться. Буквально кости, обтянутые кожей… Сама природа, что ли, готовит многих к тому, чтобы стали меньше и легче – легче и проще таких хоронить.
Ох, зачем всё это в голову лезет…
Отец, теперь мне это ясно, заболел после смерти моей сестры, их с мамой дочки. Кати.
Умерла в двадцать три… Она была актрисой в Минусинском театре. Вернулась домой (в квартиру, которую снимала со своим парнем Сашей) и умерла. Как, от чего… Я был тогда в Москве – моя тогдашняя жена вот-вот должна была родить дочку, лежала в роддоме на сохранении. Вернее, ее дотягивали до возможно позднего кесарева. И родители не сообщили о беде, но, конечно, по их голосам во время телефонных разговоров, по полученному письму, странному, какому-то очень светлому, как прощание, я догадывался: что-то случилось.
Потом всё собирался сказать,
