Репатриация - Эв Герра

— У тебя есть возлюбленный? Ты планируешь как-то устраивать свою жизнь, работать?

— Но я уже работаю, папа! Умственный труд — тоже труд.

А потом я вставала на стулья, а потом тянулась к верхним полкам, брала оттуда книги и тут же ставила обратно, даже не полистав.

— Нет, это название мне абсолютно ни о чем не говорит. Сплошная социология, все слишком прямолинейно. А нет ли у вас поэмы «Вопль» Аллена Гинзберга? Я мало читаю американцев, это неправильно… Мне хотелось бы открыть новых для себя поэтов, давно этого не делала. Грустно жить, когда ничего нового для себя не открываешь, ты согласен?

— Раньше тебе нравилась политика. Не хочешь лучше взять какой-нибудь очерк?

— Ну нет. Не буду читать книги об уродстве мира, я и так его вижу каждый день — мне хватает. Да и с политикой покончено. Меня она больше не интересует. Совсем не интересует. Теперь мне нравится другое. Я люблю поэзию. Стихи — это сила, глубина. Именно поэзия отражает внутреннее состояние человека. Именно она описывает его двуличие, его коварство. Именно в поэзии, начиная с «Илиады», раскрывается душа человеческая. «Илиада» — самая что ни на есть политическая поэма: в ней говорится о боли утраты, об ужасах войны, о страданиях, в ней рассказывается о жертвенности, о расстава-нии влюбленных, о допущенных из гордости ошибках. Объясняй мы все явления в этом мире сквозь призму политики — погрузились бы в сплошной кошмар.

— А не думаешь ли ты, что когда скачут от одной идеи к другой, в результате остаются ни с чем?

Тут я бросила на него взгляд, полный презрения.

Меня поразил этот вопрос. Но больше, чем вопрос, меня взбесила неспособность отца привести хоть какие-то доводы в пользу своей точки зрения. Я обнаружила, что он не обладал ни рациональным мышлением, ни гибкостью ума. Внезапно я увидела отца таким, каким он был на самом деле, — человеком простым и практичным. Я задавалась вопросом, сохранилось ли у нас что-нибудь общее и могло ли полученное от него воспитание стать мне опорой в беседах, например, с моими университетскими друзьями, чьи родители были начитанные, или с преподавателями — со всеми теми, кого я невероятно обожала, кто жил только поэзией, только идеями, и постоянно новыми.

Вдаваться в подробности этих своих мыслей я не решилась, поэтому ограничилась скупым ответом:

— Надо уметь меняться, папа, быть открытым новому. Вчера мне нравилась политика, сегодня — поэзия, а завтра мир станет другим. Надо быть открытым миру и не бояться нового.

И я, не дожидаясь отца, направилась с книгами к выходу.

— С вас восемьдесят два евро.

Он остался заплатить.

Мне был двадцать один год. Нахмурив брови, я шагала впереди всех и несла в руках мечты. У меня были совершенно четкие представления о жизни, и назавтра я их поменяла; отец шел за мной, торопясь открыть двери машины, и другой жизни я представить себе не могла.

Я не боялась нового, во всяком случае, так думала, мои слова полнились надеждами, взгляд — уверенностью. Уж не знаю, каким образом, но мне удалось приручить этот мир и отца. И не кто-нибудь, а именно отец стал моим самым твердым сторонником и теперь защищал перед всеми, в том числе перед своей сестрой, которая критиковала меня чаще других.

— И она повезет все эти книги в Лион? Без чемодана? Могли бы взять их в библиотеке, а я бы потом вернула, читательский билет у меня есть, я там подписана на новинки по садоводству.

— Аннабелла хочет, чтобы эти книги были ее собственными. Они важны для ее работы и учебы.

— Сама-то она где? Она не собирается прибирать свои вещи, так все и будет валяться на полу? Вон даже под кроватью одна книга. —

а я в это время в наушниках, подняв руки, танцевала в саду.

Мне был двадцать один год, и мне удалось склонить отца на свою сторону. Мне был двадцать один год, я пекла блины на кухне бабушки, которой уже не было в живых, и костерила всех обидчиц нашей с ним команды.

— Какая все-таки дура, эта… —

дальше я добавляла имя одной из возлюбленных отца, бросивших его, и ставила перед ним на кухонный стол тарелку, по-детски улыбаясь.

И я курила сигареты, зажав фильтр большим и указательным пальцами, как делают парни, ведь наша команда была не женская. Я не красила ногти, не пользовалась косметикой. Майки-безрукавки обнажали мои полные руки, грязные джинсы обтягивали раздувшийся от пива живот, военные ботинки делали меня бесполым существом: быть в одной команде с отцом означало жить как в казарме.

В свой двадцать первый год, ставший последним годом нашего союза, я превратилась в самую преданную сторонницу отца, в лидера, теперь я была ребенком, опекающим собственного отца, этакой матерью-одиночкой, — и тут я прочла письмо на новеньком смартфоне с функцией выхода в интернет, который он мне недавно подарил и куда я могла устанавливать всякие приложения.

Я сфотографировалась в саду, улыбаясь в камеру. Создала профиль в соцсети. Ввела свое имя, место рождения, указала, где живу сейчас. Я нашла школьных друзей, с которыми училась в Конго, Габоне, Камеруне. А два дня спустя получила запрос на добавление в друзья от какой-то незнакомой женщины. В личном сообщении она написала, что разыскивала меня для моей матери, хотела помочь ей связаться с дочерью.

Как обухом по голове. Я сидела в саду не в силах пошевелиться.

Я смотрела на отца, ремонтировавшего мопед моего кузена Лео, и задавалась вопросом, сколько лжи скрывает этот человек. Следом пришло еще одно сообщение. Им оказалось письмо моей матери, которое переслала та женщина.

Моя дорогая,

Как же я рада была увидеть тебя, ты стала совсем взрослой, настоящей женщиной, я рада, что ты учишься. Мне хотелось бы с тобой поговорить, но пообещай, что ничего не скажешь отцу. Как же долго я тебя искала! Он запретил мне видеться с тобой и заставил подписать один документ. Он сказал, что я порчу тебе жизнь, дурно на тебя влияю. Мы встречались в посольстве: он явился туда с двумя адвокатами, а мне помогал разобраться в ситуации брат. Твой отец выдал мне денег, взамен я должна была отказаться от родительских прав, с того момента мне запрещалось видеться с тобой, поскольку