Репатриация - Эв Герра

однажды на рыночной площади увидел объявление: требовался механик в Африку, денег обещали достаточно, хватало бы и на его собственную жизнь, и на помощь матери, — и он уехал, двадцатипятилетний, с рюкзаком за спиной и двумя банкнотами в кармане; мой отец, который смотрит на своего отца, будто бросая вызов противнику.

Теперь, глядя на эту фотографию, я вспоминаю, как иногда застигала отца врасплох, когда он, пьяный, сидел в гостиной один и плакал. Как же много лиц у моего отца! Помню разговор, который случайно подслушала из-за угла коридора. Мой отец, точно ребенок, укрывался в объятиях женщины и рассказывал, как первые дни бродяжничал, ночуя под гаражными навесами. И однажды вечером, когда шел дождь и очень хотелось есть, он попытался вернуться домой. Заметив его, отец закрыл все двери и ставни, оставив сына под дождем. Рассказывая о голоде, от которого сводило живот, мой отец горько плакал. В тот день я поняла, почему он вечно старался меня накормить, подкладывал добавку, когда мы были на каникулах, еще хлебушка, еще маслица, еще конфитюра на тост — все это должно было пойти мне на пользу.

В дверь постучали.

Я засунула фотографию обратно под простыни.

Это оказалась хозяйка бара, она пришла спросить, все ли у меня в порядке, а еще принесла кусок лукового пирога и йогурт.

— Я хорошо знала вашего отца, — сказала она, стоя у порога. — И немного вас. Но это было давно. Тогда вы были маленькая. Вы приходили вместе. А потом он и один заглядывал, когда бывал здесь. Два года назад тоже приходил. Он всегда заказывал стаканчик. Никогда не брал пиво. Всегда виски. Устраивался у стойки и разгадывал кроссворды.

Она говорила о моем отце в той же манере, в какой пишут некролог, тактично и уважительно, я смотрела на нее, стоявшую на крыльце, и на пирог, что оказался на уровне ее живота, когда она положила мне на плечо руку,

— Обращайтесь без стеснения, дорогая, если вам что-нибудь понадобится. Что угодно. Бар открывается в девять утра. Иногда я и после восьми вечера еще там.

на которую я бросила взгляд, и тогда она ее убрала,

— Отец вас очень любил. Он часто нам о вас рассказывал…

приложив к своей груди.

— …он показывал фотографии в телефоне, говорил, что дочка учится в Лионе… О, он часто нам рассказывал о вас, говорил: «Аннабелла понимает, чем хочет заниматься, кем хочет стать, у нее сильный характер, но я все же переживаю за нее, потому что она часто меняет свое мнение».

Взяв еду, я закрыла дверь и спряталась в уголке подальше от окон.

Я стала задыхаться: жесты и руки этой женщины с пирогом напомнили мне жесты и голос моего отца.

— Смотри, Аннабелла. Посмотри, какой снимок я только что сделал! —

и он совал мне под нос экран мобильника,

а теперь из-за ее рук, которыми она размахивала у меня перед глазами, мне слышался его голос.

Его не перепутать ни с чьим другим. Когда из-за ее жестов у меня в голове снова зазвучал голос отца, передо мной всплыло его лицо, его улыбка, мобильник, в который он тыкал указательным пальцем, показывая на птицу с одной лапкой, — это была наша последняя встреча. Так и вижу, как он протягивает мобильник, отодвигая стаканы с водой, запах его сигареты ударяет мне в нос.

— Смотри, Аннабелла, посмотри, милая! —

и радужка его глаз синим льном расцветает на солнце.

Голос своего отца не забыть никому: он впечатан в сердце каждого навечно.

В попытке остудить голову, распухающую от всех этих звуков, я легла на пол лицом вниз, и мне показалось, что меня разрывает изнутри.

Я поднялась, раскрыла шкафчики и включила газ. Я открывала шкафчики в надежде отыскать — но что именно? — отыскать тишину, заглушить эти звуки, голос отца, разрывающий мне душу: я искала спички.

9

Я как, никто другой, всегда вставала на сторону отца. В свои пятнадцать я уверенно приняла решение и утвердилась в нем, когда мне исполнился двадцать один, в апреле 2011 года: сбегать я больше не буду. Ведь его бросали все, начиная с моей матери, а я буду той, кто не покинет, кто останется рядом, будет поддержкой. И той весной я следовала принятому решению. Мне был двадцать один год.

На углу каждой улицы, на каждом перекрестке или когда мы останавливались купить хлеба или сигарет, из включенного радио вырывались, пробираясь сквозь окна и сливаясь с шумом двигателя, фортепианные пассажи и голос Нины Симон — джазовые композиции, между которыми фоном звучала новость о свадьбе принца Уильяма и Кейт Миддлтон. Я забрасывала ноги на бардачок, волосы падали мне на лицо, на западном побережье ураганы разносили дома, но мы были вдалеке от опасности. Робкое утреннее солнце едва прогревало воздух. Мне не хотелось вылезать из постели, и отец относил меня на кухню. Он клал руки мне на плечи, и мы, одевшись в плащи, шли на набережную, садились на террасе кафе или в рыбном ресторане: два пластиковых стула, стоящие рядом, его рука в моей, стремительно пустеющие бутылки вина, бокал, который он подносит к моим губам.

Весна тогда выдалась холодной, наши щеки раскраснелись от ветра. Я курила «Мальборо лайт», демонстративно положив на стол книгу. Вела я себя по-детски: намазывала хлеб маслом в ожидании устриц, набивала едой рот, ничего не жевала, рыгала, а отец, пахнущий виски, протягивал ко мне руки, заставляя хлопать по его ладоням.

Именно в тот день я твердо решила не оставлять отца. Поднявшись из-за стола, я подхватила его под руку, и тут он спросил:

— Что ты планируешь делать после университета?

— А что я планирую делать после университета? Буду делать то, что хотела всегда: обрету свободу, стану поэтессой.

— И сколько стоит одно Бу-бу-бу-бý-бу Бу-бу-бý?

— Нисколько, этим не зарабатывают, этим живут!

Я прыгала вокруг отца, он ловил мои руки, и мы возвращались к машине, безумно смеясь под удивленными и недоумевающими взглядами прохожих; я уже носила короткие волосы, как у Ингеборг Бахман в ее сорок лет и у Кристины Кампо — своих любимых поэтесс, чьи портреты висели у меня над кроватью; я носила короткую стрижку, рубашки и мужские брюки, и каждый норовил отметить:

— А юбку ты никогда не наденешь? Или платье? Так и будешь все время ходить в ужасных башмаках и вечно грязных джинсах?

Мне был двадцать один год. Нахмурив брови, я шагала впереди всех,