Лето Лунных лебедей. Всё лучшее на «Л» - Ида Мартин

И только тогда я заметила, что железная дверь сарая раскрыта нараспашку.

– Я же сказал, что девочка ваша не у меня живёт. В дом пойдёшь проверять?

– Пойдёшь в дом? – Лёха посмотрел на меня.

– Э-э-э, – я всё ещё не могла прийти в себя. Сомнения переполняли, но, как бы то ни было, я всё же чувствовала себя виноватой за проникновение и сломанный сарай. – Просто девочка пропала, и мы волнуемся.

– Давно пропала? – Дядька озадачился. – Сегодня утром я её видел.

– Где видели? – ахнула я.

– Да она тут частенько шныряет. Я зову её Маугли, – он хмыкнул и повеселел. – Как-то стащила у меня сосиски прямо с мангала. Я зашел в дом, возвращаюсь – нет сосисок. Потом гляжу – удирает по канаве. А они же горячие. Как она их несла?

– Это её? – Я подняла тряпичную лисичку.

– А? Не, – Дядька поморщился. – Это соседского Бобика. Тоже, наглец, повадился забегать и кучи тут свои оставлять.

– Дерек?

– Точно! Дерек. Ханна меня всё время поправляет, а я всё равно его Бобиком называю.

– Ханна? – удивился Лёха.

– Ну да. Хозяйка его. Она же писательница. Любовные романы для взрослых пишет. – Дядька многозначительно подмигнул. – Очень интересная личность.

Мы с Лёхой переглянулись.

– Простите за сарай, – сказала я.

– Даже не думай, – Дядька отмахнулся. – Я ж его так и так ломать собрался. Вынес всё барахло из него, а начать никак не решался, так что, можно сказать, ты мне помогла. Но вообще, если хотите знать моё мнение, то Маугли эта приходит от Троновых.

– От Анны Андреевны?

Дядька пожал плечами:

– Я только предположил.

Глава 12

Оказалось, что Лёха спросил Дядьку о девочке напрямую, и тот, недолго думая, предложил сходить и осмотреть его сарай. По словам Лёхи, «Женя вполне вменяемый чел. Зря мы так кошмарились из-за него. А то, что морда стрёмная, обычное дело. Не всем же рождаться красавцами». Последнее, разумеется, он относил к себе любимому.

«А то, что бухает и друзей привозит, ещё не делает его психопатом и преступником».

Слушать эти доводы было неприятно, и, пускай большинство из них звучали вполне здраво, мой внутренний моралист яростно противился тому, чтобы оправдывать маргинальность Дядькиного образа жизни. Но девочку он, похоже, действительно не трогал.

Мы пришли к Лёхе и устроились на качалке. Он с банкой швепса, я – подавленная и расстроенная своим не самым удачным выступлением. Как ни странно, Лёха меня успокаивал, хотя с полным правом мог сказать: «А я предупреждал».

– Чего ты напрягаешься? – Он убрал мою руку, закрывающую лицо. – Всё ж получилось зашибись. С девочкой полный порядок, Дядька ни в чём не виноват. Пойдёшь к Троновым спрашивать про неё?

– Нет. Это глупо. Просто странная ситуация получилась, вот и всё. Непонятная. А я в последнее время только и жду чего-то плохого. Такой дурацкий внутренний настрой. И я прекрасно понимаю, что раздула из мухи слона.

В другой момент он бы добавил: «Как всегда», но сейчас пожалел.

– Почему ты ждёшь плохого?

– Да так. В Москве неприятности.

– Любопытно.

– Ничего любопытного. Не хочу вспоминать про это.

– Ладно. Тогда давай отмечать нашу победу.

– Это кринж, а не победа.

– У кого что, – синие глаза смеялись, и это меня взбодрило.

– Не знаю только, как сказать твоей маме, что отпустила тебя играть в футбол. Я же не могу не сказать. Ты ведь понимаешь?

– Не парься, – Лёха весело фыркнул. – Я уже ей сказал.

– То есть как?

– Позвонил и сказал, а как ещё?

– А она?

– Ой, Варь, ты не знаешь мою маму. Это она здесь на меня шумит, а стоит уехать: «Люблю и скучаю».

– Теперь понятно, где твои родители прокололись, воспитывая тебя. Они тебе всё прощают и не могут держать в строгости.

Лёха радостно прыснул:

– Ну что-то типа того. И я этим пользуюсь. Почему нет? Кстати, маме я сказал, что ты не в курсе футбола, так что можешь ничего не говорить ей.

– Ты ещё и врун.

– Ложь во благо нельзя порицать.

– А я порицаю.

– Ну, это не новость. Ты известный порицатель всего и вся, – он улыбался так, словно решил окончательно растопить мне сердце. – Так что? Замутим что-нибудь прикольное?

– Ты это про что?

– Типа ужина при свечах или пижамной вечеринки. Ой, нет. Это не то. Тогда можем пожарить стейки на решётке или сделать бургеры.

– Спасибо. Так жарко, что и есть совсем не хочется. Да и мама меня, наверное, потеряла.

Я чувствовала, что нужно поскорее уходить: ведь, когда он не ёрничал, попасть под его обаяние было проще простого.

Лёха взглянул на свой телефон:

– У Елены Аркадьевны ещё идёт трансляция.

– Ты подписан на мою маму?

– Да, а чего такого? Она на меня тоже подписана.

– Мне казалось, семейная психология и медитативные практики не входят в круг твоих интересов.

– Вынужден тебя разочаровать – мой круг интересов гораздо шире, чем твоё представление обо мне.

Я снова поймала себя на том, что разглядываю его.

Для меня не было загадкой, почему Лёху все так любили. Привлекательная внешность, обаяние и хорошо подвешенный язык с лёгкостью прокладывают дорогу к большинству сердец, а остальные он завоёвывал за счёт подвижного житейского ума, которым не был обделён, но использовал дозированно и не особенно афишируя.

Также для меня не было загадкой, почему его любила я. Однако мои к нему чувства складывались совсем из других вещей.

Нет, обманываться, конечно, не стоило, внешность имела значение. Особенно сейчас. Особенно теперь. Этим летом. Особенно после того, как мы два года почти не виделись, а он так неожиданно возмужал и повзрослел. И эта его взрослость обескураживала и смущала, как если бы я увидела его впервые. Вместе с тем всё то, за что я его полюбила, никуда не делось. Он был готов бескорыстно помочь, ничего не усложнял, не доказывал свою правоту; он нашёл неожиданное и конструктивное решение, а потом пытался развеселить меня, не припоминая того, как я поступила с ним, закрыв в доме.

Лёха был добрый, отзывчивый и смелый. И я не могла не любить его, потому что в той нашей тёплой старой дружбе он принадлежал мне, а я ему и мы были неразделимы. Ни о какой прочей близости речи и не шло – мы были детьми и любили открыто и искренне, любовью привязанности, доверия и взаимовыручки. И то, что в какой-то момент всё так кардинально изменилось, принесло в мою жизнь едва ли не большую боль, чем мамино бегство от нас.

– Хорошо, – внезапно согласилась я. – Давай замутим что-нибудь. Я хочу