Лето Лунных лебедей. Всё лучшее на «Л» - Ида Мартин
Жара к тому времени немного отступила, и играть было одно удовольствие.
Небольшое футбольное поле находилось у нас на границе между посёлком и лесной полосой, отделяющей его от дороги, и было обнесено высокой сеткой, чтобы не улетал мяч. С одной стороны там стояли настоящие футбольные ворота, а с другой – сбитая наспех конструкция из досок, удивительным образом сохраняющая свой первозданный вид уже много лет.
Как я и предполагала, Дядька охотно принял Лёхино предложение, присоединившись к ребятам на поле через пятнадцать минут после того, как они все собрались.
А я осталась ждать Лёхиного сообщения, что путь свободен.
Перелезть Дядькин забор не составляло труда – он был невысокий, деревянный, с прямой ровной перекладиной, проходящей поверху, однако проделать это предстояло средь бела дня.
Дядька, как и большинство местных жителей, не особенно заморачивался обрезкой прилегающих к забору кустарников, и я, укрывшись за ними, довольно легко попала на другую сторону, спрыгнув прямиком в подсыхающий от жары шиповник.
Пока я лезла, страшно мне не было. Да и чего бояться, если Дядька на поле, а незаконное проникновение – исключительно акт справедливости ради спасения девочки? Но стоило оказаться на его участке и оглядеться, как предательское чувство тревоги вернулось.
Дом здесь был типовой советской постройки, обшитый крашенной в винно-коричневый цвет вагонкой, с громоздким вторым этажом и ломанной с двух сторон крышей. На первом этаже – застеклённая терраса с белыми решётчатыми рамами и увитый виноградом предбанник крыльца. Небольшой участок двора от дома до калитки Дядька содержал в относительном порядке: небрежно скошенная трава, вдоль дорожки пёстрые хосты. Но за домом простирались заросли того, что Лёха называл каннабисом: полынь, тысячелистник и крапива. Через них к красному сараю вела протоптанная дорожка.
При виде красного сарая чувство волнения усилилось. Если Дядька и прятал девочку, то, несомненно, именно здесь. Решётки на окнах, железная дверь. А ярко-красный цвет, ничуть не потускневший с годами, горел среди зелени кричащим сигналом тревоги.
И пускай трусихой я никогда не была, за эти месяцы Гене удалось ощутимо расшатать мою нервную систему.
Возле сарая в нескольких местах трава была сильно примята, словно Дядька на ней валялся, а чуть поодаль я заметила опрокинутое пластиковое ведро, каким пользуются в качестве выносного туалета. За ним, под широким листом лопуха, мелькнуло что-то неестественно рыжее, и я, присев на корточки, увидела мягкую игрушку-лисичку: пушистое длинное тельце с таким же длинным хвостом.
Холод тревоги пополз за шиворот. Интуиция меня не подвела! Девочка была здесь.
Железная дверь сарая, как я и предполагала, оказалась заперта, а в стёклах окна отсвечивало солнце, и рассмотреть, что внутри, не получилось.
За сараем проходила та самая канава, о которой говорил Лёха. Кое-как продравшись сквозь высокую траву вдоль дощатой стены, я принялась долбить по ней кулаком.
– Эй, девочка, если ты там, дай знать. Просто постучи, и я сразу вызову полицию.
Девочка не отвечала, но неожиданно одна из досок под моим кулаком хрустнула, и гвоздь, которым она была прибита, вышел наружу на половину своей длины. Я потянула за шляпку и легко вытащила его. Второго гвоздя, по всей вероятности, не было уже давно, поэтому я просто чуть сдвинула доску, и из образовавшейся дыры пахнуло затхлым запахом сырого дерева и плесени.
Дрожащими от волнения руками я направила луч телефонного фонарика в темноту.
Я ожидала чего угодно, только не того, что там оказалось. Точнее, там не оказалось ничего. Совсем ничего. Голый пол, голые стены и никакого хлама, одежды или предметов мебели. Но это лишь породило новые подозрения. Вероятно, там есть люк в полу, ведущий в тот самый страшный бетонный подвал.
Вторая доска отошла с такой же лёгкостью. Казалось, ещё немного – и вся обветшавшая стена вот-вот рассыпется у меня в руках. Таким же образом я отодвинула ещё две доски под той, которая треснула, хотела всего лишь заглянуть глубже, чтобы хорошенько рассмотреть пол, но, сунувшись внутрь, поняла, что гораздо проще пролезть в образовавшуюся щель целиком.
Вообще-то я предпочитаю сначала подумать и только потом делать, но в моменты, требующие немедленного действия, могу повести себя более чем странно. Тому имелось множество примеров, и причиной подобных поступков были вовсе не решительность и отвага, а импульсивная глупость – состояние, когда эмоции опережают рассудок.
Пол внутри сарая оказался сухим и пыльным. Я посветила вокруг, потом себе под ноги. Если здесь и был люк, то Дядька его отлично замаскировал. Сколько я ни силилась, отыскать место, где находилась его крышка, не получалось.
Я старалась действовать быстро, но время, казалось, неслось ещё быстрей.
Внезапно железная дверь дёрнулась, и послышался характерный лязг вставляемого в замочную скважину ключа. Вокруг сарая сплошняком росла трава, так что звука приближающихся шагов услышать я не могла.
Сердце встрепенулось, подскочив под самое горло. Быстро сунув телефон в карман, я нырнула в проделанную щель, а когда выпрямилась, застыла в немом потрясении.
Передо мной, мерзко ухмыляясь, стоял Дядька собственной персоной.
– На помощь! – во всё горло завопила я и бросилась от него вдоль канавы.
Только далеко убежать не получилось. Из-за другого угла сарая дорогу мне перегородил Лёха. И я влетела прямиком в него, едва не сбив с ног.
– Ну-ну, полегче, – крепко удерживая за плечи, он заглянул мне в лицо. – Всё в порядке. Никто никого не обижает.
Я оглянулась на Дядьку, но тот и не думал преследовать меня, а остался возле щели, с озадаченным видом разглядывая раздвинутые доски.
– Я же тебе написал, что мы идём, – сказал Лёха. – Почему не прочитала?
– Фонарик работал, – я едва перевела дыхание.
– Вот так с тобой ходи на дело. – От него шёл жар разгорячённого бегом тела, от чего запах туалетной воды приобрёл мускусную тяжесть. – Идём поговорим с Женей.
– Женя – это кто?
– Дядька, – понизив голос, тихо пояснил Лёха, подталкивая меня вперёд. – Оказывается, его зовут Женя.
Дядька – Женя вышел к нам с другой стороны сарая.
Он был тоже потный, с красным лицом и прилипшими ко лбу прядями тёмно-русых волос. Мерзкая улыбка с его лица сошла, но менее неприятным оно от этого не стало. Характерной для пьющего человека одутловатостью и сальным взглядом он вызывал во мне устойчивую физическую неприязнь. К счастью, объяснений он не потребовал.
– Ну что, убедились? – Дядька протянул Лёхе руку, и
