Поминки - Роман Валерьевич Сенчин
Меня считают мрачным литератором, неприветливым человеком. Не знаю, свои тексты оценивать сложно, разглядывать себя в зеркале привычки не имею. Может, и неприветливо выгляжу. Но уж точно не улыбаюсь направо-налево. А маме, наверное, нужны были мои улыбки, побольше теплых слов. Вот и обижалась, когда не получала их. Сердилась, если я или мои жены – сначала одна, потом другая – вели себя своевольно. Опять же по маминой поговорке: в чужой монастырь со своим уставом… Хотя просила вести себя не как в гостях: вы тут хозяева…
Раньше она обижалась и сердилась реже, а в последние лет семь почти каждое мое пребывание здесь сопровождалось конфликтами. Чаще всего скоротечными, но болезненными. Мама переставала со мной разговаривать, резко старела, уходила в свою любимую теплицу, а если было жарко, то сидела под ивой на примитивной лавочке – доска на двух березовых чурках.
То ли у нее характер портился, то ли у меня. Изображать послушного сына, когда тебе под пятьдесят, непросто. А у мамы появлялись всё новые поводы для обиды. Ранили и усмешки – мне-то казалось, я усмехаюсь про себя, но она замечала, – в ответ на ее материнские заботы и советы: «Надень шапку… Вода ледяная, разбавь из чайника… Сильно алкоголем не злоупотребляй… Кури пореже…»
Да, правила, традиции, забота… Теперь я понимаю, в каком напряжении она здесь жила, особенно после того как отец заболел. Спасала самодисциплина, и от других мама требовала дисциплины… Вернее, я это и раньше понимал, но… Опять не получается сформулировать… Все ведь мы личности, у всех нас есть свои правила, привычки, всем нам хочется… нет, есть потребность показать, что мы лучше знаем.
Я сам более чем взрослый, вон, лысый почти, побыл хоть мелким, но начальником, у меня две дочери, одна из которых уже совершеннолетняя, а мне: шапку надень.
Очистил теплицу. Сорняки на вилах в несколько приемов отнес на край огорода, за малинник. Заметил – малина-то вся в цветочках. Прямо усеяна.
Хм, в прошлые годы я обязательно весной или осенью отчикивал секатором старые прутья, натягивал веревки, чтобы молодые не гнулись к земле, выдергивал крапиву и всю эту марь-хмарь. Подкармливал. Но вот теперь ни осенью, ни весной этого не сделал, а урожай обещается такой, какого никогда, кажется, не было.
Черт, может и не нужна эта работа в поте лица? Пусть само борется за существование.
Замечаю, что снова хмыкаю…
Иду обратно к теплице, несу вилы наперевес, как оружие. Сбиваю зубьями торчащие на пути травины… Малина, может, и даст урожай нынче, а через год-два задавит ее то, что росло здесь изначально. До огорода, до прихода сюда человека с лопатой или какой-нибудь первобытной мотыгой.
И нигде оно, культурное, без пота человеческого не растет. С позапрошлого года стал видеть Крым другой – где нет курортов, а есть землеводство… Забытые слова стали на ум приходить, и вот сейчас – землеводство… Раньше что ни новость, то – овцеводы, комбайнеры, хлопкоробы…
Впрочем, может, и нет такого слова. Было в ходу овощевод. Кажется. В любом случае «землеводство» мне нравится, хорошее слово, и понятие обобщающее. И овощеводство в нем, и фруктоводство… А слово «земледелие» мне не нравится. Как это – землю делать, что ли?
И сейчас при слове «земледелие» первым делом представляется КамАЗ с установкой для минирования. Видел репортаж про эту разработку нашего ВПК.
Почему-то часто вооружению дают добрые, а то и игрушечные имена: «Гиацинт», «Буратино», «Бережок», «Гном». Ну и жутковатые есть, хотя что жутковатого, например, в «Солнцепеке»… Ох, бедное солнце. Что оно вынуждено у нас тут наблюдать…
Прислоняю вилы к стенке теплицы. Надо перекурить.
Жарко, душно. Вон та лавка, под ивой.
Когда мы переехали сюда, этой ивы не было. Случайно выросла. То ли я, то ли отец воткнул непросушенный, не до конца ошкуренный колышек тальника, чтобы подвязать малину (которая раньше росла ближе к пруду, а потом переползла поглубже в огород), и вот через четверть века вымахало огромное, с толстым стволом, дерево.
Такие же случайные ивы выросли во дворе. Одна рядом с калиткой, вторая между сараем и новой баней. Как росла эта вторая, я хорошо помню.
Как-то давно отец сделал нечто вроде чума для моей старшей и единственной тогда дочери, которой было лет пять-шесть. Многие дети любят укромные закутки (в моем детстве одной из основных игр была «в штаб»), и вот дочка в этом чуме из тальниковых прутьев играла, что-то фантазировала, сносила туда разный хлам, который становился ценными вещами в ее домике.
Потом про этот чум забыли, что там зеленело, не обращали внимания – дальний, бесполезный угол двора. А однажды – бац – и вот оно, высокое, толстое дерево.
Почти каждый раз я спиливаю или обламываю ветки на той иве, что рядом с калиткой, – они мешают ходить, во время дождя вообще склоняются к земле. Спиливаю, обламываю, а в следующий приезд вижу новые ветки почти на тех же местах. А те, что выше, ложатся на забор, на крышу сенок. И в углу – лежат на крыше бани, тычутся в ее стену; листья преют, разъедая краску на металлочерепице. Выберу время – спилю…
Бросаю окурок в траву, на всякий случай притаптываю – вдруг загорится. Хотя место сырое. Поднимаюсь. И тут замечаю, что на этой иве часть веток срублена. Торчат беловато-серые культяшки.
И снова противно щекочет муторное чувство, что кто-то чужой здесь побывал.
Но зачем ему рубить ветки ивы? Вон за оградой их полно… Приглядываюсь – я в очках, но и в очках уже вижу неважно – рубили словно тупым топором.
И тут же облегчение: не человек это.
Однажды… (Да, опять «однажды» – чем старше становлюсь, тем труднее определять, когда что-либо случилось, то ли пять лет назад, то ли семь, а может, и десять с лишним.) Однажды я приехал к родителям и увидел, что мостки, с которых мы рыбачили, на которых устанавливали мотор «Кама» для полива, полоскали белье, порублены тупым топором. Рядом была так же срублена небольшая ива, потюкан столбик с розеткой…
Я подумал, что это отец – психанул на что-нибудь и вот устроил. Сил у него уже было мало, поэтому немощно и порубил.
Осторожно спросил об этом у мамы.
«Да нет, – отмахнулась она и радостно от того, видимо, что это не отец, и в то же время с досадой, что мостки испорчены, – это бобры у нас тут завелись. Все, кто у пруда живут, жалуются».
Я удивился, помню, будто окунулся в
