Акулы из стали. Соль, сталь и румб до Норда - Эдуард Анатольевич Овечкин

Миша пришел в их со Славой каюту первый раз уже после того, как вывели реакторы, и делать ему на пульте стало совсем нечего, да и глупо оставаться там сидеть: сколько ни сиди, а принять реальность все равно придется, невозможно все время от нее скрываться за стержнями и решетками. В каюте Миша сел на койку (это была Славина койка, сам Миша спал сверху), разгладил РБ на коленях и все никак не решался оглядеться. Жужжали светильники, иногда подкапывал кран. Других звуков вокруг Миши не было – лодка словно уснула. В изголовье Славиной кровати, аккуратно вставленная в рамочку, висела та самая фотография Маши с Егоркой, которой тогда, первый раз увидев ее в общежитии, восхищался Миша. На ней Маша сидела на скамеечке в каком-то парке (Миша не узнавал в каком) в легком летнем платьице с глубоким вырезом на груди и держала на руках еще совсем маленького Егорку, улыбаясь фотографу. Мише вдруг стало неудобно за то, что он тогда обратил внимание на ее грудь, а не на что-то другое, и сказал об этом Славе вслух, и теперь ему было стыдно и перед Славой, и перед Машей, хотя об этом никто кроме него во всем мире теперь уже и не знал. Во всем мире. Фраза эта, промелькнувшая было в мозгу, не ушла, а вернулась и сжала ледяными пальцами мозг, дотронулась до груди в том месте, где сердце. И вдруг впервые Миша понял, что ничего еще не закончилось, а только начинается. Именно ему придется рассказать об этом Маше, на правах давнишнего и лучшего друга Славы. Мысль эта вызвала у него панику, какой он не испытывал слишком давно уже. И Миша пожалел о том, что не он был командиром этого блядского отсека с этим ебаным лючком: одно дело, когда умер и взятки с тебя гладки, другое дело – людям в глаза смотреть и объяснять, почему ты не умер. Плакать было неправильно. Глаза щипало, но плакать, когда ты жив и сидишь в теплой уютной каюте, а друг твой неизвестно где и его уже едят рыбы, и вот женщина с ребенком, которая его любит и ждет, и заявление в загс они собирались подавать чуть ли не послезавтра… И она еще ничего не знает, и слезы эти – ее, а не твои. Неправильно плакать. А что правильно? Что делать-то теперь, а?

* * *

Лето неожиданно к середине мая пришло в Ленинград. Видимо, устав от нерешительности весны, не стало ждать своей очереди, а, отодвинув товарку, вступило в права решительно и сразу – в один день. Пышные зеленые деревья, синее, еще не выгоревшее от зноя (а впрочем, когда оно в Ленинграде выгорало? смех, а не фраза) небо, умытые и блестящие окна домов, черный чистый асфальт: ну кто бы мог подумать, что вот совсем недавно была мерзкая зима? Маша точно не могла, да и не хотела, особенно сейчас, когда шла с Егоркой домой и вот-вот, не сегодня так завтра, должен был приехать Слава, и странно, что он до сих пор не шлет телеграмму. Видимо, как и прошлый раз, планирует сюрприз. «Ох, и влетит ему от меня за это, – подумала Маша, – ох, и накостыляю по шее этому артисту!»

Недалеко от входа в их арку стоял морской офицер и курил. Маше он показался смутно знакомым, да еще посмотрел прямо на нее, но на это она внимания не обратила – мужчины часто смотрели на нее. Правда, этот смотрел как-то странно, но как – Маша не поняла: он быстро опустил глаза на небольшой чемодан, что стоял у его ног.

– А мы его знаем, мама? – спросил Егорка.

– Кого, Егорка?

– Ну вот этого дяденьку, что стоял.

– Нет, Егорка, откуда нам его знать?

– Странно, а мне показалось, что знаем.

– Бывает, Егорка!

– Да, если бы мы его знали, то я бы его узнал, правда?

– Правда, сынок, не скачи через две ступеньки, сколько тебе можно говорить!

– Мама, ну я уже большой!

– Я тоже большая. И Слава большой. Видел ты, как мы через две ступеньки скачем? Вот и ты не скачи.

Петрович был опять пьян, и изрядно.

– Вы? – пахнул он на них перегаром из своей комнаты. – Странно чот, Машка. Славона твоего нет. Уж не бросил ли тебя?

– Ой, Петрович, так смешно, что спасу нет! Опять ты пьяный?

– А то! Имею право, не украл!

– Ну так и сиди у себя, да форточку хоть открой – всю квартиру завонял!

В дверь постучали.

* * *

– Я! Я открою! – Маша распахнула дверь. Тот самый офицер, что смотрел на них на улице, стоял на пороге.

– Здравствуйте. Можно войти?

– Да, а вы к кому?

– Вы – Маша?

– Да.

– Я к вам. Я Миша, друг Славы, может, слышали?

– Да, конечно, Миша, заходите, а где Слава? – И Маша попыталась заглянуть Мише за спину, хотя и так видела, что там никого нет.

– Маша. У меня плохие новости для вас, простите. Слава погиб.

– Да? – Маша все еще пыталась рассмотреть, где прячется Слава. – Не поняла, что вы сказали?

– Слава погиб.

Маша смотрела на Мишу секунду, может, две, которые показались тому не временем, а вязкой патокой, в которой застыло все: Маша с приоткрытым ртом, Егорка на полу, снимающий ботинки, и старик в тельняшке, схватившийся за голову. А потом Маша начала медленно оседать на пол. Петрович, а следом и Миша, подхватили ее под руки и усадили на полку для обуви.

– Что? Я… не совсем поняла, что вы сказали?

Маша все поняла, конечно, что тут можно не понять, но картина ее мира, так недавно нарисованного до мелких деталей, теперь так завораживающе осыпалась в труху, что мешала сосредоточиться на одной, самой важной мысли.

– Пойдем-ка, малец. – Петрович обнял малыша за плечи и увел к себе в комнату, через пару секунд оттуда донеслись звуки телевизора с выкрученной на всю катушку громкостью. Молчать Мише стало неловко, а что говорить – не ясно.

– Я вам вещи его некоторые привез. Если вам нужно, я не знаю… у него же нет никого, кроме вас и… меня…

– Вещи?

– Да. Тут пилотка его, записи кое-какие. Вот медаль, он получил в прошлом году, альбом наш, с училища еще…

– Пилотка?

– Ну если вам надо, я не знаю, простите… Он любил вас очень, и я подумал, что вы тоже, знаете, может… и вам хотелось бы… Это