В родном доме - Гарай Рахим

– Всё. Я больше не могу!

Она прильнула к груди Гумера, и юноша обнял её за талию, прижал к себе крепко-крепко… Завертелись в небе луна и звёзды, засверкали булатные наконечники прислонённых к стене дома полен, задвигались взад-вперёд длинные копья-тени картофельного забора, а неказистая, вросшая в землю клеть превратилась в сказочный ханский дворец. В эти упоительные мгновения Гумер успел тысячу… нет, миллион раз подумать о том, что жить на этом свете, оказывается, очень даже расчудесно, и что это восхитительное тело и заключённая в него трогательная, нежная душа Фалины отныне олицетворяют для Гумера вечность этого блаженного бытия…

«Ах ты, моя юность, – думал позднее Гумер об этих сладостных минутах. – Ах ты, мой отчаянный герой, львиное сердце…»

Они обнимались долго-долго, пока у обоих не перехватило дыхание, а по телу не стали бегать электрические заряды. Они даже не целовались, потому что ещё не умели целоваться.

На другой день Фалина уехала к родителям в Башкирию, а Гумер стал работать в колхозе, как он делал каждое лето, начиная с пятого класса.

Фалина была категорически против писем. Боялась, что письма могут попасть в чужие руки, и стыда тогда не оберёшься. Гумер нехотя согласился с её доводами и с нетерпением принялся ждать начала сентября, чтобы весь девятый учебный год провести рядом с любимой. Фалина, надо сказать, корила Гумера за его плохую успеваемость, и тогда юноша поклялся, что станет учиться хорошо: ведь для него это – раз плюнуть. Неизвестно, сколько раз «плюнул» Гумер, но не прошло и двух месяцев с начала учебного года, как он подтянулся по всем предметам и учился только на пятёрки и четвёрки. Конечно, учителя не сомневались в способностях юноши, но всё же были очень удивлены резкой переменой в его учёбе и гадали, что же явилось причиной такой, несомненно, положительной метаморфозы.

Отец Фалины всё ещё не вставал с постели, и поэтому дом пока не спешили продавать, ждали, когда выздоровеет глава семьи.

Не желая, чтобы дочь часто меняла школу, решили, что Фалина будет заканчивать десятилетку в родном селе.

Влюблённые встречались, соблюдая меры чрезвычайной осторожности. За два месяца они встретились лишь семь раз. Гумер считал и не только считал, а описывал каждую встречу в толстой тетради, которую прятал в одной из щелей под крышей лабаза. Он получал большое удовольствие, перечитывая свои записи. Правда, он и так помнил до мельчайших подробностей каждую встречу, но одно дело – держать их в памяти, и совсем другое – запечатлеть их письменно. Гумер любил перечитывать свои записи, получая от этого несказанное эстетическое удовольствие. Первой из тех тетрадей, что Гумер дал Харзану, была именно та тетрадь, «прописанная» в одной из щелей под крышей лабаза.

Да, они встречались тайно, соблюдая изощрённые правила конспирации. Но разве можно утаить шило в мешке?! Тем более в деревне, где знают абсолютно всё, вплоть до имени владельца калоши, след которой обнаружен на вчерашней «лепёшке» коровьего навоза возле дома такого-то имярека. Тем более что со временем влюблённые осмелели и ослабили бдительность. Вернее, Фалина была по-прежнему осторожней, а Гумер в последнее время при каждой встрече норовил побыстрее заключить в объятия свою «Джульетту» и прильнуть своими жадными губами к её сладким устам. Вообще, юноша сам ни чуточки не боялся, что в деревне узнают про их отношения. От прошлогодней ребяческой робости не осталось и следа, и Гумер не только не стеснялся своей любви к Фалине, но гордился этим чувством. Теперь он не боялся ни директора школы, ни учителей, ни самого шайтана, но вынужден был подчиняться требованиям Фалины и встречаться с ней тайно, чтобы учителя, не дай бог, не узнали про их отношения и не попытались снова разлучить их.

А Фалина боялась. Очень боялась, просто отчаянно трусила. Страх поселился в её сердце. Страшно было от того, что о её «грехе» узнают родители, но ещё пуще боялась учителей. Уж если они узнают – пиши пропало. Она и сама не понимала, почему страх перед возможным разоблачением так глубоко проник в её сердечко. Всё-таки она была ещё юной, робкой девушкой, не обладавшей и маленькой толикой решительности Гумера, и панически боялась всенародной огласки их нежных отношений. Она, бедняжка, ещё не понимала, что кристально чистая, самозабвенная, всепоглощающая любовь никак не может и не должна быть причиной злословия и тем более сквернословия в её адрес. Но ведь она видела, что учителя думают иначе, совсем иначе, а их слова, их мнения очень важны и для сельчан, и для её родителей. Поэтому Фалина до дрожи в сердце боялась «разоблачения». Ей казалось, что, если кто-нибудь увидит, как она обнимается и – о, боже! – целуется с Гумером, весь мир тотчас же полетит в тартарары, а их проглотит преисподняя. И… всему придёт конец: и любви, и школе, и репутации чистой, невинной дочери, кончится, не успев начаться, её будущее. Все дороги перед ней будут закрыты. А имя её запятнается несмываемым позором.

И это произошло. Их увидели. Не просто увидели, а оказались свидетелями, как они обнимались и – о, боже! – целовались.

В тот день Гумер был особенно неосторожен. В школе состоялся праздничный вечер, посвящённый очередной годовщине Октябрьской революции. Сначала с докладом выступил преподаватель истории, затем состоялся концерт, подготовленный силами школьной самодеятельности, и наконец, танцы. И Гумер, и Фалина страшно волновались, потому что Гумер на концерте прочитал отрывок из своих записей. Отрывок назывался «Страсть». Он не представлял собой ни стихи, ни прозу, а скорее всего напоминал ритмическую прозу, наподобие горьковского «Буревестника». В юношеском произведении Гумера так и клокотала неуёмная энергия, решительность и сила. Отвага и стремление к новому, неизведанному. Вдохновенная, даже пламенная декламация юноши несколько насторожила учителей. Им показалось, что этот юный вольнодумец чего-то требует у них, на что-то претендует. Что-то оспаривает…

Впрочем, выступление Гумера имело несомненный успех у школьников, которые неистово аплодировали своему кумиру. И только Фалина понимала затаённый подтекст выступления, в котором утверждалось, что настоящая любовь сильнее всех сил на свете, что она должна освободиться от предрассудков, что извечное стремление к Прекрасному требует свободы чувства.

Начались танцы, и Гумер, всё ещё не остывший от волнения, черкнул записочку и, проходя мимо Фалины, незаметно, как искренне он считал, сунул бумажку в её руку. «Приходи в конец коридора, под лестницу. Жду», – было написано там. Фалина выждала минуты