В родном доме - Гарай Рахим

Но любовь требовала большего, значительно большего, чем молчаливые, хотя и страстные взгляды. Влюблённым так хотелось остаться наедине, дотронуться друг до друга, сказать друг другу заветные нежные слова… Но в классе, и вообще, на людях такие встречи были, конечно, немыслимы. Правда, в тот злополучный день, возле чёрных бань, Гумер держал Фалину за локоть и даже схватил её за плечи, когда она стала вырываться. Но это всё не то. Не так… Вот если бы сейчас он смог держать, обнять её за плечи…

Так, в нежных переглядываниях, прошли конец года, Новый год, началась весна, наступил ласковый май. Наконец Гумер собрал всё своё мужество и отвагу и стал по вечерам караулить Фалину возле её дома.

Впрочем, долго караулить ему не пришлось. В один из майских вечеров Фалина вышла из ворот дома и направилась в сторону школы. Она пересекла улицу, свернула на тропинку, которая шла через пустырь с родниками, мимо тех самых чёрных бань. Впрочем, это место было пустырём лишь зимой, а с весны до осени превращался в живописнейший уголок природы. Где-то за банями Гумер нагнал Фалину. Она испуганно обернулась.

– Фалина…, – выдавил из себя Гумер.

– А, это ты, Гумер.

Узнав Гумера, Фалина вроде успокоилась, хотя и начала дрожать какой-то мелкой дрожью.

– Фалина, соглашайся, – встал перед ней Гумер.

Фалина сразу все поняла, но принялась отговаривать своего друга:

– Не надо, Гумер, нам нельзя встречаться наедине, мы ещё молоды, нам надо закончить школу. Я боюсь, Гумер, уйди с дороги, я боюсь людской молвы. Если учителя узнают, житья нам не дадут, опозорят на всю деревню, уйди, не позорь меня и себя. И так мы однажды чуть не опозорились ни за что ни про что… Никогда не ходи за мной следом. Нам… нам ещё рано… И потом, не смотри так на меня в школе, мне ведь так нелегко…

И Фалина пошла дальше, а Гумер остался, неподвижный, как истукан. Он готов был провалиться сквозь землю. Найти бы какую-нибудь трещину, кратер в земле и провалиться глубоко-глубоко от всех этих людей… Зачем они нужны ему? Почему бы на этой земле не остаться лишь им вдвоём с Фалиной? Вот было бы здорово! Всегда и везде только вдвоём! В лесах – никого, в домах – пусто, в школах, канцеляриях, клубе шаром покати! Только коровы мычат в сараях, да петухи на заборах кричат. Тихо журчат родники, в домах сами собой наполняются водой казаны, выпекаются хлеба, тикают на стенах ходики. Фалина с Гумером идут по сельской улице, тесно прижавшись друг к другу, и никого не боятся, потому что нет больше никого, некому злословить в адрес влюблённых, придумывать о них грязные небылицы, отчитывать и тащить в ненавистный педсовет…

Говорят, что любовь – самое чистое, святое чувство. Это так. Однако в этом чувстве заложено и немало эгоизма. Иначе не приходили бы в голову Гумера подобные мысли.

С того дня Гумер стал ещё более замкнутым, подавленным, ушёл в себя. Теперь он даже в концертах не участвовал, только читал – и днём и ночью. В школьной и сельской библиотеках про Гумера говорили: «Мальчик книги не читает, а просто поедом ест. Он накидывается на книги, как саранча на посевы, книг на него не напасёшься, каждый день новую спрашивает».

Фалина и прежде не была открытой, а нынче и подавно сделалась тихоней из тихонь. К тому же отец её тяжело заболел, не мог передвигаться самостоятельно, поэтому решено было отложить возвращение родителей в родную деревню до выздоровления главы семейства, то есть до следующего года. С окончанием учебного года Фалина должна была на всё лето уехать к родителям в Башкирию.

«Неприятная новость», – мрачно подумал Гумер.

А вскоре и учебный год закончился. Не сегодня-завтра Фалина уедет к родителям. Узнав день её отъезда, Гумер решил во что бы то ни стало встретиться с девушкой и поговорить хотя бы с полчаса. Хотя бы минут пятнадцать. Две подружки-квартирантки на всё лето тоже вернулись в своё село. Значит, с Фалиной легче будет встретиться.

И вот Фалина пошла в клуб смотреть кино. Гумер встал, как часовой, у дверей клуба и вышел на улицу лишь тогда, когда на экране появились слова «Конец фильма». Когда зрители стали покидать клуб, он уже бежал по направлению к поляне родников, где стояли чёрные бани. В доме Фалины света не было, тётка по обыкновению ложилась спать рано. Гумер проворно перелез через ворота во двор и спрятался за поленницей. Вовсю светила луна, было светло почти как днём. За поленницами находилась каменная клеть древней, чуть ли не ханской кладки, за которой тянулось небольшое картофельное поле. Между ними зеленела маленькая лужайка, защищённая от любопытных взглядов. Туда и хотел Гумер позвать свою Фалину для решительного, как он думал, рандеву.

Послышались голоса возвращающихся из клуба людей. Девчата, как обычно, хихикали и жеманились, парни безобразно громко смеялись, кто-то из них попробовал затянуть песню, на соседней улице раздались звуки гармони. Кто-то приближался к воротам, Гумер сразу узнал лёгкие шаги Фалины. Он узнал бы эти шаги из тысячи, из тысячи тысяч шагов. Ах, быстрее бы она зашла, не дай бог, идущий из кино народ увидит их вместе, не дай бог, начнутся новые сплетни, кривотолки, ухмылки… тогда Фалина никогда не простит Гумера…

Едва калитка закрылись за Фалиной, Гумер выскочил из своего укрытия и попридержал щеколду на веранде, куда уже хотела войти Фалина.

– Не бойся, Фалина, это я, давай спрячемся, пока народ не пройдёт.

И он потянул её за поленницу. И вовремя: очередная группа молодёжи проходила мимо низенькой калитки двора, где спрятались влюблённые. Они стояли молча, с готовыми выскочить из груди сердцами. Рукав девичьего платья задел локоть Гумера, и юноша весь встрепенулся, задрожал.

«Ах ты, моя милая юность, – думал впоследствии Гумер об этих минутах. – Моё робкое, трепещущее сердце… Глупый, дрожащий, несчастный котёнок…»

Молодёжь прошла. И Гумер позвал Фалину на укромную лужайку. Девушка послушалась. Среди поленниц было страшновато, а то, что лужайку ниоткуда не было видно, девушка и сама знала. Луна по-прежнему светила, трава на лужайке отливала чистым серебром, прислонённые к стене дома остроконечные полена тянулись к небу, а тени от забора, окружавшего картофельный участок, боевыми копьями пронзали чуть ли не весь двор.

Гумер и