В родном доме - Гарай Рахим

если Гумер умеет любить сильнее, чем директор? Юноша полагал, что уж в этом вопросе между ним и директором не должно быть никакой субординации, никакой дистанции. Правда, Гумер после разговора с директором ввиду своего очень уж юного возраста вряд ли думал именно так, как теперь, лёжа на кровати в санаторном номере крымского города Алупки. Однако, как бы ни было, Гумер в тот день после беседы с директором вышел из школы, окрылённый надеждой и искренней симпатией к директору и вообще ко всем учителям. Ему хотелось любить всех на свете. «Действительно, – думал Гумер, – наши учителя, несмотря на их суровость, а иногда и грубость, в сущности, люди замечательные, и зря я воротил от них нос, потому что и классная руководительница, если подумать, в душе своей женщина добрая и хорошая, нужно только понять её…» О, как радовался тогда Гумер! В тот же вечер он рассказал Фалине о разговоре с директором, о своём признании. Однако Фалина не разделяла радости своего любимого, напротив, ещё больше испугалась и ожидала беды.

– Боюсь я, Гумер, – сказала она. – Ты, кажется, совершил большую ошибку.

В тот вечер разговор между ними как-то не клеился, не складывался, может, из-за разности в их настроениях? И речка Тебеташ, у излюбленного изгиба которой они обычно встречались, не журчала так весело, как прежде, а придорожные заросли лопухов и мать-и-мачехи выглядели как-то печально. Грустно светила луна, печально мерцали звёзды. Поленья, приставленные к стене дома Фалины, уже не сверкали своими наконечниками, уныло застыли некогда проворные копья-тени от картофельного забора, и ханский дворец вновь превратился в невзрачную, вросшую в землю клеть…

Опасения Фалины оправдались довольно скоро. Их вопрос был вынесен директором на собрание педсовета. Правда, он не стал собирать учителей специально только ради этого вопроса, который считал не достойным отдельного внимания, а просто напросто в конце очередного педсовета поднял и этот вопрос, коротко рассказав о разговоре с Гумером и его просьбе разрешить дальнейшие свидания с Фалиной. Учителей, естественно, охватил благородный гнев и справедливое возмущение. Ох, как они возмущались! Как негодовали! Так, что предыдущие «важные» вопросы уменьшились до размера пескарей, и в омуте педсовета осталась плавать одна лишь зубастая щука под названием «Вопиющий проступок Гумера и Фалины». Тем не менее мнения педагогов диаметрально разделились. Немногочисленные трезвые головы призывали к терпимости и осторожному, взвешенному решению вопроса. Они говорили, что учеников держат в слишком суровых рамках, что не мешало бы сделать послабления. Подчёркивалось, что дружба с Фалиной благотворно подействовала на Гумера, поведение и успеваемость которого значительно улучшились. Но большинство педагогов решительно высказалось за принятие жёстких санкций против «нарушителей морали и нравственности». Впрочем, последнее слово оставалось за классной руководительницей, ведь она лучше знала своих подопечных.

– Что мы делаем, товарищи?! – вскинулась «классная мадам». – Куда катимся? Ведь никто из вас не видел, как они… как они… целовались! А я видела! Да, я всё видела своими глазами, видела эту мерзкую, пакостную сцену разврата в стенах нашей школы! От их, с позволения сказать, поцелуев растаял бы и Северный Полюс, но не я, классный руководитель и педагог со стажем. Я осталась твёрдой и непреклонной, как скала, потому что являюсь в первую очередь педагогом, наставником. А те из вас, кто растаял, раскис от вида развратных объятий и поцелуев этих двух отщепенцев, рискует поставить позорное пятно на своей репутации педагога. Да-да!.. Моё предложение такое: объявить им обоим строгий выговор перед лицом всего коллектива на общешкольной линейке! Если моё предложение не будет принято, даю голову на отсечение, что на будущий год наши школьницы будут приходить в школу со своими младенцами.

Кое-кто из учителей выразили недовольство: «Не передёргивай!..» «Эх, куда тебя понесло, однако!» Но их высказывания потонули в общем гуле: «Правильно!.. Верно!.. Точно сказала!.. Согласны!..»

Директор по обыкновению старался нащупать «золотую середину», и это ему, кажется, вполне удалось. Во всяком случае, сам он думал именно так. Словом, решили строгий выговор от имени директора не выносить, но «пропесочить» сладкую парочку на общешкольной линейке, что было равносильно прилюдному позору.

Гумер за всё время «экзекуции» даже не покраснел. От вмиг утерянного доверия к директору и учителям душа его словно окаменела, что не принесло, однако, никакого вреда его любви к Фалине. Ему было как-то всё равно: знают или не знают люди о его чувствах к Фалине, сплетничают в деревне о них или нет, смеются или, наоборот, завидуют. Всё ему было, как говорится, по барабану. От всех этих перипетий его любовь лишь крепнет.

Но Фалине приходилось туго. Ей было очень тяжело, будто кто-то злой и жестокий рубанул топором по самым нежным девичьим чувствам. На линейке девушка плакала не переставая, глаза её опухли от слез, грудь болела, сердце ныло. Классный руководитель в открытую обвинила её в том, что она не сохранила своей девичьей чистоты, девичьей гордости, и что до окончательного падения ей остался всего лишь один шаг. Теперь Фалина во всём винила Гумера, а себя ругала лишь за то, что согласилась пойти в тёмный угол коридора, под лестницу, где её караулил искуситель. В день общешкольной линейки Фалина даже не захотела встретиться с Гумером. Гумеру с трудом удалось задержать Фалину прямо у ворот её дома.

– Какого чёрта ты обо всём рассказал директору? – выговаривала ему Фалина. – Отчитался перед ним как пятилетний малыш перед отцом. Ну не дурак ли? Я не верю тебе, и ко мне больше не подходи, наши пути разошлись, ты растоптал самое святое, самое дорогое, что нас связывало.

После таких горьких слов удерживать Фалину не имело смысла. Гумер всю ночь ворочался, не мог заснуть, весь день ничего не ел, не пил, не слушал учителей, да и в школу пошёл только для того, чтобы увидеть Фалину. Он снова замкнулся в себе, осунулся, похудел, почернел от горя, ожесточился сердцем…

«…Вот когда началась у меня та хандра, которую Юрий назвал «тысячекратной», – думал Гумер, по-прежнему лёжа на кровати в своей санаторной палате. – Не просто хандра, а именно тысячекратная, высочайшая точка, пик, Джомолунгма вселенской хандры».

Но главная хандра, оказывается, была ещё впереди. Надо сказать, что после окончания десятого класса, когда Гумер стал работать в колхозе, а затем в сельской библиотеке, он понемногу стал «оттаивать», приходить в себя. Он снова стал активным общественником, возглавил художественную самодеятельность, комсомольскую организацию и общество ДОСААФ колхоза. Но теперь уже причиной его «оживления» была не Фалина, а Танзиля. Что касается Фалины, она после девятого класса насовсем уехала в Башкирию. Отец её так