Брошенцы - Аояма Нанаэ
В последние дни температура воздуха резко повысилась, и сегодня, в субботу, уже с самого утра к нам вереницей потянулись клиенты со всей своей зимней одеждой. Едва перевалило за полдень, а стоящий позади прилавка с разинутым ртом, как пациент у зубного, приемный мешок (Ватая называет его «дыра») уже наполнился почти доверху. С фабрики за вещами приедут только в четыре, так что, похоже, надо подготовить еще один такой.
— Прям валом валят, идут косяками. Просто диву даюсь! — сказала Ватая, когда поток клиентов ненадолго иссяк.
— Это потому, что внезапно потеплело.
— Да, но неужели нельзя как-то рассчитывать, что ли? Сдавать вещи порциями: не так, чтобы три пальто за один раз, а, например, самое теплое нести, когда зацветет сакура, а одежду полегче — когда она уже отцветет. Но вообще-то грех жаловаться. В конце концов, естественное желание людей делать поменьше телодвижений — основа нашего бизнеса. — Ватая надавила большими пальцами, как печатями, на свои бледно-фиалковые веки и слегка всхлипнула. Всякий раз, когда слово «бизнес» всплывало в разговоре, беседа принимала мрачный, даже зловещий оттенок.
Муж Ватаи два месяца назад столкнулся с мотоциклом и серьезно разбил голову. Судя по ее рассказу, два дня он был на грани жизни и смерти. За эти два дня она основательно, как никогда прежде, переосмыслила всю свою жизнь. И теперь работа только ради того, чтобы поддерживать существование, утратила для нее смысл. Она осознала, что работать в таком «бизнесе» — по крайней мере, в большинстве таких «бизнесов» — это просто впрягаться за других, делая то, что они сами не хотят или не умеют делать.
— Вот раньше все всё стирали сами. Стыдились напоказ свои грязные вещи выставлять. Но желание упростить себе жизнь — оно же непобедимо. И теперь никто даже не удосуживается посмотреть, что за пятно у него на рубашке. Соевый соус это или какой то другой — люди понятия не имеют, что там на себя пролили. Думают, любую грязь можно смыть — главное, плати деньги. Терпеть не могу это увиливание от ответственности, это желание спихнуть все на кого-нибудь, лишь бы не перетрудиться и рук своих не запачкать.
— Увиливание от ответственности?
— Согласись, когда речь о других, слово «ответственность» звучит так однозначно, так весомо, прямо чувствуешь его тяжесть, но как только разговор заходит о тебе самой, все сразу становится как-то уклончиво и неопределенно. Я вот, когда думаю о собственной ответственности, всегда представляю набитый пассажирами поезд. Кого он везет и куда — непонятно, но ему ничего не остается, кроме как нестись вперед по рельсам — такой вот образ. Впрочем, что я тебе объясняю, ты-то скорее как пустая электричка на перегоне, так что вряд ли сможешь меня понять… Ну вот, голова разболелась.
— Вы в порядке?
— Ну-ка посмотри на мое лицо. Ничего не замечаешь?
Я отступила на шаг и внимательно посмотрела на лицо начальницы. Ее глаза, нос и губы слегка блестели, как блестит мебельная поверхность в результате многолетнего использования; у меня вдруг возникло чувство, будто достаточно малейшего толчка, чтобы все, что пока кое-как держится вместе, рухнуло и рассыпалось. Вроде бы вот уже семь лет я вижу рядом с собой это лицо, но только сейчас заметила, какое оно хрупкое, ненадежное. Если вдруг в одну из моих следующих смен стучится землетрясение, я, возможно, не удержусь и, сложив ладони лодочкой, поднесу их к ее подбородку — так стоящий под дубом готовится ловить падающие с дерева желуди.
— Видишь, какие мешки под глазами? А раньше их не было. Я в последнее время вся на нервах, даже спать спокойно не могу. Домашние уже успокоились, муж вроде пришел в себя, но ведь ДТП — не ветрянка. Если ты один раз попал в аварию, это вовсе не значит, что больше не попадешь. А у меня к тому же уже однажды находили полип в желудке. Кто знает, что со мной может опять случиться? Сейчас вот мы с тобой попрощаемся, я выйду из химчистки, а до станции так и не дойду, потому что, к примеру, по дороге меня собьет десятитонный грузовик, ну или сосуд в мозгу лопнет — и тогда все. Но это еще полбеды. Главная проблема, что мы с мужем можем одновременно умереть. А у нас две дочери-школьницы, и старенькие родители, и невыплаченная ипотека. Да и хозяину здешней химчистки от этого тоже лишние хлопоты.
— Понимаю, стоит только начать обо всем этом думать, и остановиться невозможно. — Я бросила быстрый взгляд в сторону часов на стене. Двенадцать двадцать семь. Уже скоро.
— Ты серьезно так считаешь?
— Ну да.
— Так у тебя-то, понятно, нет ни одного повода для настоящего беспокойства!
В этот момент стеклянная дверь бесшумно отворилась, и над прилавком прошелестел легкий ветерок. «Приветствую, единомышленник», — сказала я про себя. Когда в химчистку заходит Тинаяма, это сразу понятно по легкому ветерку.
— Здравствуйте.
— Добро пожаловать. — Ватая отвечает машинально, как автомат, но я бормочу свое «добро пожаловать» искренне и приветливо киваю клиенту.
— Спасибо. Спасибо. — Тинаяма тоже кивает, каждой из нас по отдельности, в ответ на приветствия.
Я беру у него членскую карту и копию квитанции и начинаю доставать из его хлопковой сумки с изображением пингвина рубашки, одну за другой выкладывая их на прилавок. Сегодня комплект в синих тонах. Светло-синяя рубашка, голубая с белыми полосками, бледно-голубая в клетку виши, белая гладкая, темно-синяя гладкая. Тинаяма — немолодой мужчина с уже заметной сединой в волосах, но сейчас он стоит у прилавка, смущенно потупив взгляд, как неуверенный в себе мальчишка, который должен сдать учителю тетрадь с домашним заданием.
Я пробила на кассовом аппарате пять рубашек, назвала сумму: тысяча двести двадцать пять иен — и пододвинула к нему монетницу. В нее, отсчитав мелочь, Тинаяма положил точную сумму без сдачи, после чего Ватая палкой-съемником достала с верхней вешалки вещи, сданные им на прошлой неделе, и выложила их на прилавок бирками вверх.
— Давайте проверим: номера серии «В» с пятьсот шестьдесят первого по пятьсот шестьдесят пятый. Все как указано в
