В родном доме - Гарай Рахим

После первого тоста – за знакомство – Гумер предложил музыкально-литературную игру. Каждый очередной тост должен сопровождаться исполнением песни на родном языке участников застолья. Поскольку все четверо были разных национальностей, песни должны звучать соответственно на четырёх языках. Сначала решили поднять тост за Зину, поскольку русский язык знали все присутствующие. Зина не заставила долго уговаривать себя и спела песню на стихи Сергея Есенина. «Отговорила роща золотая / Берёзовым весёлым языком…»

Песню тут же подхватили остальные участники застолья. Пели негромко, но с чувством, вкладывая душу в известные всем строки. «Да, Есенин бессмертен», – подумал Гумер.

Донельзя довольные совместно исполненной песней, дружно зааплодировали самим себе и закрепили чувство глубокого удовлетворения солидной порцией массандры.

Лена решила исполнить шутливую украинскую песню. Играя бровями и смотря прямо на Гумера, дивчина запела:

Ти ж мене пидманула,

ти ж мене пидвела.

Ти ж мене, молодого,

з ума-розуму звела…

Все рассмеялись и зааплодировали.

Настал черёд Гумера. Он воздержался от протяжной, как дыхание стены, мелодии, которая не вписалась бы в общий настрой застолья, а выбрал в меру протяжную и в меру жизнерадостную песню «Каз канаты» («Гусиное крыло»).

Каз канаты каурый-каурый,

Хатлар язарга ярый.

Уйнамагач та, көлмәгәч,

Бу дөнья нигә ярый…

(У гусиного крыла столько перьев,

Можно писать много писем…

Зачем нужен нам этот мир,

Если не играть и не смеяться…).

Сначала Гумер пел немного протяжно, но под конец всё ускорял и ускорял темп, а потом внезапно закончил петь. Кажется, получилось эффектно. Во всяком случае, слушатели качали головой и хлопали в такт песни, чутко уловив внезапную концовку и разразившись аплодисментами.

– Гумер, переведи хотя бы один куплет этой песни, – попросила Зина.

Гумер, разгорячённый вином, близостью женщины и песней, плутовато улыбнулся и сказал:

– В этой песне говорится, что на черта нам нужен Крым, если не веселиться и не смеяться.

Девушки рассмеялись и согласились, что песня как нельзя лучше подходит к сегодняшнему застолью.

Теперь все ждали выступления Харзана. Он пытался объяснить, что хорошо знает русские и татарские песни, но язык и песни своего маленького, затерянного в песках Туркмении народа почти забыл. Но его объяснения отвергались на корню. Всем хотелось услышать хотя бы одну песню неведомого пустынного племени.

– Хорошо, – задумчиво почесал голову Харзан, – в детстве мне часто приходилось слушать свадебные песни. Свадьбы у нас проходят по семь-десять дней и сопровождаются разными играми, плясками и песнями прямо посередине центральной улицы.

Стены маленького, спрятанного в южной растительности домика, вдруг… стали исторгать из себя звуки какой-то странной, непонятной мелодии, абсолютно чужой и для Лены с Зиной, и для Гумера, и в то же время абсолютно близкой им по духу. Слова песни были непонятны даже Гумеру, хотя и принадлежали какому-то, видимо, редкому и древнему тюркскому наречию. Гумер понял лишь то, что слова эти всё время повторялись. В этих напевах чувствовалась какая-то великая, почти космическая тайна, принадлежащая древнему и маленькому племени. «У любого народа есть свои, понятные только ему затаённые чувства, – думал Гумер, вслушиваясь в пение Харзана. – Ведь народы – всё равно как личности. У каждой личности, каждого индивидуума есть свои тайны, секреты, интимные чувства, ощущения и удовольствия, доступные только ему, как и чувство особой грусти и такой тоски, которая доступна опять-таки только ему одному. Такие же особые чувства и ощущения, конечно, более масштабные, свойственны и каждому народу. Правда, что великие творения народов, даже самых малочисленных, их песни, эпосы достойны быть переведёнными на мировые языки и включёнными в сокровищницу мирового искусства. Однако у каждого народа существует нечто непереводимое и тем не менее великое, непонятное и очень близкое, нечто таинственное и вдохновенное, трудно воспринимаемое и всё же очень человечное, нечто невероятное и в то же время обыденно простое… Вот мы сидим, слушаем пение Харзана, и его необычная, оказавшая сильное воздействие на всех песня как будто понятна нам. Но мы не способны понять её так, как понимает Харзан, потому что мы невольно сравниваем его песню с песнями своего родного или других народов. Слов нет, наши песни прекрасны. Разве народные песни бывают некрасивы?! Однако в напевах Харзана есть то, чего не встретишь ни у одного другого народа мира, кроме народа, к которому принадлежит Харзан. И эту особенность, своеобразие, изюминку не найдёшь ни в одном песенном фольклоре народов мира. Просто эти понятия несопоставимы, несравнимы. Такие нюансы и тонкости нужно чувствовать, впитать с молоком матери. Нельзя же понять то, что невозможно ни с чем сравнить…»

Песня закончилась, и наступила глубокая ошеломляющая тишина – настолько эта странная мелодия взбудоражила сердца слушателей. Затем, словно опомнившись, все трое дружно принялись аплодировать, а Зина, гордая за своего кавалера, нежно поцеловала его в лоб.

Застолье продолжалось. Зина рассказывала что-то интересное. Подвыпившая Лена подсела поближе к Гумеру, прильнула к нему так нежно, что кавалер невольно обнял её за плечи. Женщина чуть не замурлыкала от удовольствия.

А Гумер всё ещё находился во власти Харзановской песни. Вдруг ему стало стыдно перед этой песней. Стыдно перед Зиной и Харзаном, перед давно умершим отцом и недавно скончавшейся матерью, перед сестрой, братом, наконец… стыдно было и перед Фалиной за то, что он в чужом городе, в чужом доме, на каком-то чужом застолье обнимал какую-то чужую ему женщину.

Гумер внезапно поднялся из-за стола и стал одеваться.

– Ты куда? Что случилось? – удивилась Зина. Остальные тоже недоумённо посмотрели на него.

– Мне нужно вернуться в палату, – сказал Гумер, нахлобучивая на голову свою замшевую фуражку. – Спасибо за угощенье. До свиданья.

И уже в дверях он услышал приглушённый Ленкин голос:

– Он что, импотент?

До сих пор Гумер считал, что на свете нет ничего, что могло бы вызвать у него отвращение. А если что-то и вызывает чувство, похоже на отвращение, неприятие, брезгливость, то это, как правило, выглядит противоестественно лишь на фоне устоявшихся веками традиций, обычаев родного народа.

И всё же… Оказывается, есть на свете омерзительные вещи: грязные слова. От последних циничных слов Лены Гумера затошнило.

Настроение, конечно, было паршивым, но это была не та хандра, о которой говорил Юра. Скорее всего, Гумер ощущал в