Человек, который любил детей - Кристина Стед

утопиться в его идиотской речушке? – с тихой печалью в голосе спрашивала она Луи, слыша разглагольствования Сэма в перерывах между перестуком молотков. Сэм был скуп на деньги, и если раньше он выделял жене в лучшем случае двадцать долларов в месяц (под предлогом того, что она получает щедрую помощь от отца), то теперь не давал ни цента. Когда Хенни посылала ему с Луи записки, в которых выражала свое негодование, Сэм невозмутимо просил передать ей, что «скоро она получит квартальную выплату из средств от продажи недвижимости, а пока им всем придется потуже затянуть пояса». Хенни (тем же «телеграфом») отправляла ответ, что «ему должно быть стыдно жить на деньги покойника», а Сэм, приняв неумолимый вид, либо вообще не отвечал, либо бормотал, что, если бы не ее дьявольская расточительность избалованной дурочки, которую воспитывали лишь для того, чтобы выдать замуж, им вполне хватило бы его сбережений. Денежная тема была постоянным источником ссор, а свои претензии друг другу они всегда высказывали посредством того же «телеграфа», и в результате дети знали практически все подробности существования их семейного сообщества.

Луи, глубоко вовлеченная в родительские склоки, была девочка впечатлительная, и ее возмущала несправедливость упреков, которыми отец и мачеха осыпали друг друга, возмущала их несправедливость по отношению к ней самой. В Луи накапливались мстительные чувства, нарастала буря, которую она сдерживала до поры до времени, намереваясь выплеснуть свою злость когда-нибудь в будущем. К ее немалому удивлению, остальные дети – родные сыновья и дочь Хенни, – казалось, не проявляли ни малейшего интереса к той непристойной драме, что ежедневно разворачивалась на их глазах. При первых признаках назревающего скандала они, словно рыбки, потревоженные веслом, мгновенно исчезали – устранялись умственно и физически, – убегая на свежий воздух или прячась в укромных уголках дома. После очередной остервенелой ругани (а в порыве исступления Хенни и Сэм все же обменивались оскорблениями на словах, а не в записках), когда родители высказывали все, что они друг о друге думают, в доме наступало безмолвие. И пока Хенни негодующе пыхтела, пытаясь отдышаться, а суровый Сэм презрительно кусал губы, можно было услышать чириканье воробья или пугающую трескотню зимородка и даже неспешный плеск воды от весел проплывающей мимо лодки и далекий гудок парома. То были чудесные мгновения. А потом снова налетал торнадо. Какой же странной, должно быть, казалась жизнь притихшим детям в этом тенистом доме, который стоял под спокойным небом в окружении деревьев залитого солнцем сада рядом с вкрадчиво журчащей рекой и сотрясался от воплей и сумасшедшего ора. Ибо Сэм, впадая в ярость, забывал о всяком добросердечии и осыпал жену самыми гнусными ругательствами, понося бранью все, что хоть как-то можно было назвать ее жизнью. А она тоже не оставалась в долгу, отбивалась как могла, но всегда неизменно проигрывала в этих перепалках. С того момента, когда они переселились в Спа-Хаус, Хенни постепенно сдавала позиции в этой войне с мужем. В условиях сжимающегося вокруг них кольца бедности Хенни шаг за шагом отступала под уверенным натиском Сэма. Бедность для него была до боли знакомым, в чем-то даже прекрасным состоянием: он родился в бедности и был способен в ней существовать; а для нее бедность была хуже смерти, деградации и самоубийства. Она завидовала всем живым существам, что встречались ей на пути, но тут же с горечью думала: «Несчастная бедняжка даже не представляет, что ее ждет» или: «Этот несчастный идиот настолько глуп, что даже не понимает, какую жизнь он ведет». Это Хенни не стеснялась говорить и собственным детям, и Луи. Нередко она жаловалась падчерице: «Твой отец разбил мне сердце, потом изуродовал мое тело непосильной работой по дому, а теперь губит моих детей. Денег у меня нет. По-твоему, что вообще у меня осталось? Как смеет он меня критиковать? Горластый болван! Лучше умереть, чем жить так».

Стояло чудесное лето. Сэм все надеялся, что «затоптанная в землю правда воспрянет вновь» (подразумевая, что его честное имя будет восстановлено). Он придумывал тысячи теорий для оправдания замены сливочного масла в рационе питания детей на маргарин, а мяса на фасоль, спагетти и рыбу, лично надзирал за процессом приготовления пищи, упрекая свою Леди-Малютку за неуклюжие попытки стряпать, и сам наставлял ее, так как мать не желала это делать. Как выяснилось, в Департаменте по охране природе работала одна замечательная женщина, знакомая Сэма, которая выпускала кулинарные брошюры. Он постоянно рассказывал о ее рецептах и пробовал по ним готовить. Он галлонами закупал растительное масло всех видов – арахисовое, кукурузное, рыбий жир – и собственноручно экспериментировал с ними на кухне, отчего их деревянный дом наполнялся отвратительной вонью, а душа Сэма – искренней радостью. Запахи стряпни Хенни приводили его в бешенство, но сам, в своей собственной вселенной, он разводил одуряющую вонь, и при этом столь агрессивную, что она проникала даже за реку и разносилась по береговой полосе в обоих направлениях. Эти «кулинарные» опыты, пока он ждал решения по своему делу, помогали ему забыть неприятности и чувствовать себя счастливым.

– Как жаль,– тысячи раз говорил Сэм, улыбаясь детям,– что по закону вы обязаны ходить в школу. Дети, у которых такой отец, как у вас, не нуждаются в школьном обучении. Знаете, как бы я поступил? Вы все познали бы на практике: научились бы строить дома, штукатурить, все чинить – и вы уже это умеете; вы стали бы каменщиками, плотниками, а девочки – отличными поварихами, швеями; мы закупили бы лучшую, самую современную технику, всю работу по дому выполняли бы за нас современные машины; мы избавились бы от этой вековой, стародавней грязи, от запущенности и беспорядка, что разводит вокруг себя Хенни – порождение глупого старого мира. Балтимор – мой родной край – когда-то славился на весь мир благодаря торговле, да, даже банкам (хоть вы и знаете, как я отношусь к корыстолюбивым дельцам и толстосумам). Братья Брауны[121] пользовались отличной репутацией даже в безнравственном старом Лондоне – столице всего зла. Но у старого грязного Балтимора имеется еще одна особенность – постыдная любовь к пороку. Все эти расфуфыренные «важные дамы» (как им нравится себя величать, хотя они просто глупые надменные гусыни) растят рабов, обрекая свои чада на ужас и ад. Но их самих растили лишь для того, чтобы выдать замуж за богачей – иностранных или отечественных, как ни прискорбно это признавать. Балтимор любит и нечто более ужасное – подпольный мир порока, который, как ни странно (вы, дети, поймете это позже), считается высшим светом,