Человек, который любил детей - Кристина Стед

краснел, как рак, иногда неловко пытался дать сдачи. Все это забавляло и интриговало внешне простодушного отца, и он из раза в раз старался растребушить кого-нибудь из погруженных в свои мысли детей – для него это стало своего рода игрой. Раньше Сэм был уверен, что, если дети надолго умолкают, значит, они думают о чем-то высоком. Но они подросли, и он опасался, что в их голове могут появляться опасные, непристойные мысли. И себя он мнил щитом, который должен оградить их от всего скабрезного и непотребного.

Так что теперь, когда Луи удавалось улизнуть (а она шла на любые ухищрения, лишь бы поскорее уединиться), девочка знала, что скоро рядом появится Сэм или кто-то из детей станет звать ее с косогора или с дорожки в саду (если она пряталась в одном из укромных уголков в дальнем конце сада). Нередко Луи брала с собой кого-нибудь из младших детей – Сола, который оставался уравновешенным при любых бурях, или Томми – красивого розовощекого малыша с густыми кудрявыми волосами, которого она очень любила, качала на руках, прижимая к груди, словно собственного ребенка. Томми всегда с удовольствием сидел на коленях у старшей сестры, утопая в ее теплых объятиях. Он млел от того, что его нежат и лелеют, и никогда не сомневался в женской любви. Сэм, найдя Луи вместе с Томми, некоторое время слонялся неподалеку, затем, удовлетворенный увиденным, уходил или спрашивал спокойным отеческим тоном: «Как дела, дети?» и, дождавшись ответа, отправлялся по своим делам.

Это лето Луи предстояло провести дома. Родственники из Харперс-Ферри устали принимать у себя племянницу, не получая ни цента на ее содержание от богатых Поллитов. К тому же они сами постепенно беднели: здоровье нескольких глав семейств ухудшалось, а их сыновья все еще подыскивали себе жен и род деятельности. Брэдфорд Кольер владел огромным поместьем в округе Монггомери. Большой участок земли с вековыми деревьями был возделан только наполовину. Там жили тысячи птиц, имелась ферма с домашними животными, свинарник, коровы и быки, скотный двор, чистокровные лошади, росли кормовые культуры, фрукты. Луи несколько раз проводила лето в поместье Брэдфорда Кольера, где она всегда ела досыта. Хозяева относились к ней хорошо, но не баловали своим вниманием: бывало, до самого вечера она не видела ни одного ребенка, ни одного взрослого. Владельцы поместья были людьми почтенного возраста: одна их дочь находилась в какой-то лечебнице, вторая вышла замуж и жила в Балтиморе. Брэдфорд Кольер часть времени проводил в Балтиморе и Вашингтоне, часть – на юге; миссис Брэдфорд, постаревшая красавица, в прошлом влиятельная светская дама, мать семейства, удалившись от дел, наслаждалась покоем, давая отдых утомленным мозгам.

Миссис Брэдфорд – тетка Генриетты по имени Фиби – согласилась еще раз принять у себя дочь Хенни на лето 1937 года, когда умер Дэвид Кольер, но после его смерти родственные чувства между ними совсем зачахли, и семья Хенни стала в глазах родственников столь презренной, что не заслуживала даже милосердия. Кроме того, если б Луи уехала куда-то на лето, дом оказался бы во власти буйных мальчишек под предводительством Сэма, которых кормить бы пришлось одной Леди-Малютке! Хейзел к тому времени вышла замуж, стала миссис Грэй и переехала в Чарльзтаун в Западной Виргинии. Незаменимая Бонни исчезла из поля зрения: некоторое время никто из Поллитов не имел о ней никаких известий, и теперь все они говорили о ней вполголоса, с озабоченным выражением на лице. Денег на прислугу у Сэма не было, к тому же присутствие прислуги лишило бы его свободы действий в собственном доме, где он всюду бегал в трусах, а дети и вовсе голыми. Нет, все к лучшему, рассудил он. Две его дочери – Луи и Леди-Малютка – заменят Хенни, пребывавшую в самом мрачном состоянии ожесточения, апатичности и усталости. Даже при всем усердии Хенни не справилась бы со всей работой по хозяйству, ведь нужно было чинить одежду детей, латать матрасы, выбивать ковры, стирать летние костюмы Сэма, штопать чулки. Сэм постоянно жаловался на нерадивость своих домашних работниц, восхищаясь безупречным порядком в красивых домах благородных женщин-активисток, с которыми он водил дружбу в Вашингтоне. Все было прекрасно, словно звон свадебных колоколов, возвещавший перемены к лучшему. Детям было привольно, они радовались жизни. Луи была счастлива, что ей удается побыть одной. Она умела обособляться от всех и вся и находить утешение в собственных грезах даже в окружении своей шумной семьи. «Ленивая», – говорила о ней Хенни. «Скрытная», – отмечал Сэм. А Луи, усилием воли вытаскивая себя из трясины уныния, сомнений, нечистоплотности, которая, казалось, засасывала ее своими чувственными, грязными губами, часами наблюдала в своем воображении вспышки молний, когда вселенная раскалывается от рая до ада и в образовавшейся бездне беснуется в исступлении неземное великолепие, и, созерцая эту вакханалию, Луи училась понимать свой собственный мир. Стоя на берегу реки, она смотрела на высокую сухую траву у кромки воды, и в голове вдруг возникли строки:

Кто видит что хорошего в тебе,

О нищета, что убивает душу?

В этот момент озарения она осознала, что они – она, ее братья и сестра – невольные свидетели родительской вражды, впустую растрачивают свою жизнь, что Хенни и Сэм, воюя друг с другом, уродуют свои души. Сэм, некогда трогательно сдержанный в выражениях, теперь едва мог говорить о Хенни, не поминая дьяволицу: «грязная дьяволица», «несчастная дьяволица», то и дело изрыгал он, выплескивая свою боль. А строптивую Луи даже в шутку обзывал «гнусной дьяволицей» и «тупоумной дьяволицей», хотя к ней он всегда обращался этаким озорным пьяным голосом сорванца, дразнящего сельского дурачка. Тем не менее они вдвоем, словно закадычные друзья, бродили по Истпорту, прогуливались вдоль автомобильных дорог, плавали на лодке в небольшие бухты в форме подков. Все, что Сэм говорил Луи, она уже понимала.

Общаясь с детьми, с которыми у него наладились своеобразно близкие отношения, латая их старый новый дом, Сэм забывал о своих вашингтонских проблемах. Он перестал читать газеты, лишь иногда просматривал те, что присылал ему кто-нибудь из знакомых с отмеченной статьей об очередных нападках на него, или пробегал глазами возмущенное письмо от кого-то из приятелей. Всякий раз, когда он задумывался о своих невзгодах, у него начинало бешено колотиться сердце и ужасно болела голова, так что он не мог ни спать, ни есть, ни работать. Лучше было вообще об этом не думать.

Хенни беспокоило, что Сэм не намерен бороться; он просто плыл по течению,