Нищенка. Мулла-бабай - Гаяз Гилязетдин улы Исхаки

– Интересно, что сейчас делают в медресе? – спросила одна из сестёр.

– Пришёл хазрат и проводит занятие.

Он подробно описал, как выглядит хазрат, не забыл даже упомянуть, как тот шепелявит во время разговора, – вспомнил всё до мелочей.

– А шакирды там женятся? – поинтересовалась одна из сестёр. Вопрос снова показался Халиму неуместным, и он заколебался, стоит ли на него отвечать. Ему не нравилось, что сёстры интересуются этой стороной жизни шакирдов.

– Женятся, – ответил он, наконец. – «Калпания»-то потому и состоялась, что один шакирд, сделавшись муллой, женился.

И он рассказал, как у шакирдов проходят подобные церемонии. Он старался представить жизнь медресе такой, чтобы самому достойней выглядеть в глазах сестёр, и не скупился на похвалы.

На полуденный намаз он сходил в мечеть. Вечером помылся в бане. Поев творожную сузьму, сдобренную сметаной, снова с наслаждением вытянулся на мягкой перине. Укрывшись тёплым одеялом, он тотчас забылся блаженным сном.

10

Считанные деньки летели быстро. Разлука надвигалась неотвратимо. И чем больше приближалась она, тем тягостней становились мысли Халима. Он с тоской думал о медресе: жизнь впроголодь, суровые порядки, все эти осточертевшие «рама, ярми», мальчишки, учителя – все на одно лицо. Временами сердце сжималось от страха, который холодом сковывал всё его существо. Но Халим храбрился, чтобы мать и сёстры не догадались, как ему тяжело. Пусть думают, что всё у него в порядке, что он возвращается в город с удовольствием. Но слёзы порой подступали к горлу, и подавить их было непросто.

В пятницу после полуденного намаза Халим простился с муллой и с друзьями.

Настал вечер. Последний вечер дома. Мать была с ним ещё ласковей, ещё нежней, чем прежде. И сёстры говорили с грустью:

– Ну вот, опять уезжает, а мы на него и наглядеться-то не успели!

После вечерней молитвы семья собралась на обед. Потом Халима отправили в баню. Мать и сёстры ждали его с кипящим самоваром. Скатерть была уставлена мёдом, маслом, хрупкими розочками кош-теле, любимым юача, ломтями пышного белого хлеба. Мать не выдержала и, ласково погладив сына по спине, всплакнула:

– Гусёночек мой уезжает!

Халим, чувствуя, что не сможет сдержать подступившие слёзы, отошёл в тёмный угол и, пересилив себя, вернулся. Чаепитие продолжалось. Потом сёстры наполнили небольшие мешки гостинцами, мать положила мелкие беляши, несколько кусков масла, умяв их руками, печенье.

– А это для твоего учителя, – сказала она и сунула в мешок гуся. – Это передашь своему чайдашу, о котором ты рассказывал, – и положила довольно большой балиш с гусиными окороками.

Старшая сестра, посоветовавшись с младшей, положила пару вышитых портянок с кружевными краями.

– Это отдашь учителю, – сказала она.

Халим удивлённо поднял на неё глаза и покраснел. Сестра потупилась.

В ту ночь Халиму не удавалось уснуть. Мрачные видения из жизни медресе не отпускали его. Теперь они были во много раз страшнее прежнего, жизнь там казалась невыносимой, а эти «рама, ярми» на чужом непонятном языке вызывали у него отвращение. Он долго ворочался с боку на бок и, окончательно измучившись, уснул.

Слова:

– Сынок, вставай, вставай! Брат уже запряг лошадь, – снова разбередили его исстрадавшуюся душу.

Он торопливо соскочил с постели, умылся, оделся и сел завтракать. Чай пили в полном молчании. Всё уже было сказано. Потом отец долго читал молитву.

– Одевайся, сынок! – сказал он.

Халим медленно поднялся, словно всё ещё не веря в свой отъезд, потом вдруг заторопился – хотелось быстрее покончить с тяжким расставанием, оказаться в дороге. А там будь, что будет!

Прежде всего он простился с матерью, избегая смотреть ей в лицо, потом – с сёстрами. Выйдя на кухню, пожал руки жёнам братьев. Возле саней простился с братьями и, закутавшись в просторный тулуп старшего брата, влез в сани. Ещё раз взглянув на милые лица матери и сестёр, смутно проступавшие в свете маленького фонаря, крикнул:

– Прощайте!

Лошадь тронулась с места. Сзади послышался голос матери:

– Будь здоров, сынок!

Из глаз, щекоча лицо, покатились долго сдерживаемые слёзы. Халим мотнул головой и вобрал в себя холодного воздуха. Так ему удалось остановить слёзы. Лошадь бежала против ветра. Ветер задувал во все доступные ему места, словно задался целью выветрить из Халима гнетущие мысли. Чувствуя, что замерзает, Халим повернулся к ветру боком и наклонил голову. Под скрип полозьев наплывали разные мысли. Непримиримый спор между медресе и аулом продолжился.

Он задремал. От голоса кадия: «Намаз!» – проснулся и огляделся. Они ехали по чувашской деревне. В печах чувашских изб горела солома, то и дело освещая окна всполохами огня. «Вот же, и здесь живут люди, – думал он, – ни о каком медресе знать не знают, сидят себе в тёплых домах и никакой кадий не заставляет их творить намаз». Но эта мысль почему-то не принесла ему облегчения. Он снова начал клевать носом. Тревожные видения, сотканные из сна и яви, не покидали его.

– Тр-р-р!

Халим открыл глаза и, увидев перед собой медресе, испугался. Хотелось вцепиться в сани, в отца и закричать: «Я не слезу, не хочу, не пойду!» Но, как всегда, непостижимая сила толкала его вперёд. Он тихонько сполз на землю и, разминая затёкшие ноги, захромал с мешком в руках к двери. Навстречу выскочил чайдаш и закричал радостно:

– О, чайдаш вернулся, чайдаш!

Раздевшись, Халим поздоровался с товарищами и с учителем. Отец, пожав учителю руки и простившись с Халимом, вышел.

Халиму казалось, что за время его отсутствия в медресе что-то должно было произойти.

– Что нового? Случилось что-нибудь? – расспрашивал он шакирдов, но, узнав, что ничего не изменилось, даже взгрустнул немного.

Поздоровался и со старшими шакирдами. Те, конечно же, принялись за старое:

– А, приехал! Ну что, сестрицы живы-здоровы? – говорили они.

А тот, что особенно досаждал Халиму, закричал:

– О, шурин пожаловал! Привет! Ну и как там моя Марзия поживает? Подарочек мне прислала? Портянки там или онучи?

Халим, привыкший к подобным шуточкам, уже не обижался, но всё же надеялся, что бородачи не сразу накинутся на него, дадут чуточку прийти в себя.

Подхватив сумки, они с чайдашем отправились на чердак. Насыпав в карман приятеля юачи, он сказал: «Тут мать гостинец тебе прислала», – и протянул бэлиш. Гуся отнёс учителю. Продолжая разбирать мешки, увидел портянки, которые сестра просила отдать учителю, и смутился. «Ну как мне передать это? Что сказать учителю? – думал он. – А вдруг спросит: „От кого подарок?“» Так и не придумав ничего путного, он решил отложить это неприятное