Нищенка. Мулла-бабай - Гаяз Гилязетдин улы Исхаки
Не дремали и женщины. Жена хазрата абыстай собирала у себя подруг и, угощая их, умоляла уговорить мужей, чтобы те не отворачивались от человека, который много лет прослужил у них имамом.
Когда Халим понял, чем занимается Фахрулла-хазрат, ему расхотелось оставаться в ауле. Лучше уж вернуться в медресе, думал он, и там дождаться своей удачи. Однако родственники были другого мнения. Мать, испугавшись, что её мечте быть уважаемой гостьей в домах сельчан может прийти конец, не позволила Халиму уехать. Братья уверяли:
– Мы со всем справимся сами, тебе не придётся ходить по судам.
Желанию Халима уехать из аула удивлялись даже приятели Фахруллы-хазрата, те самые, что частенько сиживали у его самовара. «Как же можно, – говорили они, – упускать лакомый кусок, который сам просится в рот?!» Эти же люди приходили и к Халиму, уверяли, что весь аул стоит за него горой, пугали даже, что народ осудит его, если Халим вздумает уехать, сочтёт такое поведение гордыней, нежеланием покориться воле Аллаха. Старикам и старухам теперь каждый день стали сниться вещие сны: то они видели, будто бы в мечети появился ещё один михраб (ниша, в которой должен будет молиться молодой мулла); то им являлся отец Халима, который улыбался, гордый за сына. Халим верил в сны и в конце концов сдался.
Началась подготовка к сбору подписей. Однако обе стороны, казалось, больше были озабочены приготовлением балишей и пирогов, нежели делом. Варили плов, ставили медовуху. Уважаемые люди аула стали частенько наведываться то к Фахрулле-хазрату, то в дом Халима и, угощаясь балишами, пивом и медовухой, засиживались порой до утра – вели себя так, будто для них настал праздник. Хитрецы, понимая, что подобный случай вряд ли повторится в их жизни ещё, старались растянуть удовольствие как можно дольше. В обоих домах они твердили одно и то же:
– Дело серьёзное, здесь торопиться никак нельзя, ведь недаром говорится: поспешишь – людей насмешишь.
Иные ещё и по-другому пользовались случаем: брали у братьев ржаной муки – кто пуд, кто полпуда, кто фунт, – выпрашивали «в подарок» чай. Кое-кому удалось даже поживиться шкуркой ягнёнка, кому-то – тушей баранины. Словом, народ пил, ел, веселился за счёт мулл всем аулом.
Гуляние затянулось на целую неделю. В конце концов Халиму, который, стиснув зубы, терпел бесстыдство сельчан, всё это надоело. В пятницу он заявил:
– Хотите собрать подписи – собирайте, а если нет, тогда я уеду!
Делать нечего, праздник пришлось свернуть. В четверг несколько человек во главе со старшим братом Халима отвезли заседателю ведро мёда. Чиновник, получивший накануне от Фахруллы-хазрата тушку овцы и клявшийся приложить все усилия, чтобы дело решить в его пользу, теперь слово в слово повторил всё это брату Халима и дал тот же совет: для пользы дела следует также заручиться поддержкой писаря. Погрузив на телегу несколько шкурок ягнят, отправились к писарю. Тот дал своё согласие, обещал приехать в пятницу, сразу же после пятничного намаза.
Настала пятница. Перед проповедью один из сельчан в угоду новому мулле попросил, как было условлено, у хазрата разрешения провозгласить Халима имамом. Хазрат открыл было рот, собираясь сказать: «Дело ваше, смотрите сами», – но не успел – с противоположной стороны мечети несколько голосов дружно запротестовали:
– Нет, нет, новый мулла нам не нужен, не можем мы содержать столько людей!
Поднялся шум. Хазрат пытался утихомирить народ, но его никто не слушал. Толпа гудела: «У-у-у!» От невообразимого гвалта у людей разболелись головы. Теперь никто не мог бы разобрать, кто здесь за кого. Неясно было, кто что кричит. «Азан уж прозвучал», – напомнил муэдзин, стараясь перекричать спорщиков. Его голос был услышан, и крики стихли. Однако после намаза, как только толпа высыпала на улицу, шум поднялся с новой силой. О муллах забыли, люди теперь безжалостно обвиняли друг друга во всех смертных грехах. Дошли даже до обид, причинённых когда-то отцам и матерям ругавшихся. Некоторые, не в меру разгорячившись, начали хватать обидчиков за грудки. Только заседатель с писарем, казалось, не замечали, что творилось вокруг, и продолжали писать что-то.
Когда вяснилось, что сторонники Халима одерживают верх, Фахрулла-хазрат переменился и, обратившись к народу, жалобно заговорил:
– Джамагат, неужто покинете меня?! Вспомните, я был вашим имамом, прослужил здесь двадцать восемь лет! Ведь сказано: имама положено чтить, как отца и мать родных. Что, Халима желаете сделать муллой? Очень хорошо! В таком случае давайте изберём, но только не на моё место, а выделим ему собственную махаллю. Верхняя часть аула давно хочет быть самостоятельной.
Мужики знали, что создание новой махалли – дело, столь же угодное Аллаху, как и строительство мечети, а потому на слова хазрата отозвались одобрительным гудением. И тут же, забыв о ссоре, принялись обсуждать это предложение. Снова поднялся невообразимый шум. Всё перемешалось. Те, кто только что был единомышленником, превращались в противников.
Заседатель с писарем приступили к составлению двух приговоров – один за новую махаллю, где Халиму предстояло быть муллой; другой о том, чтобы Фахруллу-хазрата оставить на прежнем месте. Обе стороны, придя в конце концов к согласию, пошли по домам. Заседатель с писарем остались довольны: для них открывались новые возможности тянуть из людей взятки. Братья Халима снова понесли им мёд, чай, сахар – плату за то, чтобы слова об избрании Халима в новую махаллю были вынесены на первую страницу приговора. Фахрулла-хазрат, в свою очередь, отвалил им ещё большую мзду за то, чтобы в приговор были внесены слова, о создании новой махалли. Тем самым он невольно пролил воду на мельницу Халима. Братья снова «подмазали» чиновников, чтобы приговор вовремя был отправлен куда надо. Вслед за приговорами, разумеется, отправились и прошения.
Через некоторое время поехали узнать, как идут дела. Опять повезли мёд и несколько тушек мяса. Было подано новое прошение.
Минул год, полтора
