Нищенка. Мулла-бабай - Гаяз Гилязетдин улы Исхаки
Лишь через два года в ауле появился заседатель с долгожданной новостью: указ на Халима наконец-то поступил. Друзья и родственники были счастливы и чувствовали себя так, словно сам Аллах обласкал их великой своей благодатью. В тот же день в Казань за Халимом отправили лошадей. Новоиспечённого муллу ждали всем аулом. Старикам не терпелось услышать его проповедь.
Халим получил долгожданный указ и вернулся в аул. Вот и на его улицу пришёл праздник! Друзья и родственники занялись на радостях приготовлением в его честь званых обедов. Вслед за ними приглашения стали поступать от богатых прихожан его махалли. Старались загладить свою вину и зазывали к себе также те, кто в прошлом немало потрудился, чтобы помешать Халиму стать муллой. Глядя на богатых, приглашать начали середняки. А там и бедняки втянулись в общую возню, пытаясь показать, что и они не лыком шиты. Словом, весь аул заболел одним и тем же недугом.
Муллы с утра до вечера только и делали, что ходили на завтраки, обеды и ужины.
Фахрулла-хазрат, который в своё время не жалел сил, чтобы навредить Халиму и разорил его близких на несколько вёдер мёда, десяток тушек овец, немало фунтов сахара, теперь сидел в центре застолий с таким видом, словно Халим одному ему обязан своей удачей. Мало того, в отчий дом Халима, где празднование проводилось в день его приезда, Фахрулла-хазрат явился раньше всех и взял с новоиспечённого имама обещание дать ему благословение в присутствии паствы. Халима вместе со всеми родственниками он пригласил в гости. Халим ещё не забыл его доносов, в которых был обвинён в немыслимых прегрешениях, а потому был обескуражен подобной наглостью и не спешил с ответом. Видя, что Халим колеблется, хазрат сказал:
– Вот что, мулла Халим, прошения пусть себе гуляют, давай не будем это смешивать с гостеприимством. – И добавил: – С муллой Шакиром, к примеру, мы, слава Аллаху, двадцать восемь лет были приятелями. Однако это не мешало нам строчить друг на друга прошения. Мы просто заваливали ими Правление и Духовное собрание. И тем не менее оставались друзьями, а вернее, были друг другу как братья родные. Его гость всегда был и моим гостем, а тот, кто бывал у меня, не уезжал, не посетив его дома.
Халим с нескрываемым удивлением слушал откровения Фахруллы-хазрата, а тот продолжал:
– Есть ли у тебя, мулла Халим, человек, чтоб прошения писал? В городе, знаю я, живёт один русский – очень ловкий писака! Во французскую без ног остался, а посему царское его величество распорядилось, чтобы любые прошения калеки принимались в обязательном порядке. Весьма подходящий человек! Ты в случае чего прямо к нему обращайся. Я, чуть что, туда бегу. Последнее прошение на тебя, по поводу твоего восхождения, он сочинил. Сам исправник, читая, дивился! Вот кончатся приглашения, вместе и съездим. Сперва мне напишет, а после – тебе.
Близких Халима Фахрулла-хазрат угощал как собственную родню. Прежние проделки хазрата в отношении Халима почему-то никому не омрачали настроения.
А приглашения всё сыпались и сыпались. Так прошла неделя, другая, этому, казалось, не будет конца. Чревоугодие начиналось сразу же после утреннего намаза и продолжалось до полуденного. После полуденного намаза Халима перехватывали прямо на пороге мечети и вели на обед. Угощали также после ахшама, и после ясту. Халим измучился, устал, его мутило при виде всех этих гречишных балишей, бараньих окороков и недоваренной полбенной лапши, которую подавали почему-то в огромных, с озеро Кабан, блюдах, никак не меньше. Он просто утонул в бесконечном обжорстве, заняться чем-то другим не было ни малейшей возможности. А ведь у него были самые серьёзные намерения – хотелось как-то помочь народу, сделать для него и то, и это. В конце концов, он хочет построить дом, жениться и помнит об этом, но своими делами не только заняться, просто задуматься всерьёз не удавалось, да и голова стала как-то плоховато соображать.
Зато мать, бесконечно счастливая оттого, что мечта её жизни сбылась, о сыне не забывала. Обвязав голову платком, украсив себя старинными подвесками, она разъезжала в повозке из одного конца аула в другой, спеша на званые обеды. Главной её заботой было присмотреть для Халима достойную невесту. Мать вкладывала в это дело всю душу. Муллы в те времена не женились на крестьянских дочерях, считая их недостойными себя. Говорили даже, что у мужиков, будто бы, кровь другая. Поэтому мать пыталась разузнать всё о дочерях известных в округе мулл: приучены ли к работе, хороши ли собой и сколько им лет. При встрече с женщинами она говорила обычно: «Видела ли ты дочку такого-то муллы, Минсафа? Ведь твоя дочь живёт в том же ауле». Или: «Красива ли дочка такого-то муллы, Хаерниса? Муж твой, слышала я, вхож в их дом». Или: «Богата ли дочка такого-то муллы? Хороши ли будут к свадьбе подарки невесты? Ты же сама из того аула, Хатима». Женщины, к которым она обращалась, на все лады принимались расхваливать дочерей знакомых мулл, словно речь шла об их собственных детях. И даже ссорились из-за них. Каждая уверяла, что богаче и красивей подарков, какие готовит к свадьбе её знакомая, быть не может. У матери Халима от этих разговоров загорались глаза. Ей уже мало было одной невесты для сына, хотелось сосватать за него всех сразу: дочь богатого Хайретдина-муллы и прекрасную, как луна в полнолуние, дочь Хакима-хазрата, а ещё дочь Садри-хазрата, который пользуется в округе большим уважением. Вот бы стать сватьей всех этих достойнейших людей и повелевать их дочерьми: «Налила ли ты, сношенька, воды в кумган?».
Есть у природы закон (или каприз? – называйте это, как хотите): ничего не любит она давать сполна. К большой радости обязательно примешает что-нибудь такое, отчего радость эта меркнет; а к невыносимой, казалось бы, муке неожиданно подкинет чуточку смешного, и мука от этого, глядишь, становится не столь уж тяжёлой.
Вот и здесь случилось нечто такое же. Природа (или судьба?) будто посмеялась над бедной женщиной (или позавидовала великой её радости?), только сыграла она с ней недобрую шутку. Однажды, вернувшись из очередных гостей, принялась женщина творить намаз, читать, как всегда, суру из Корана в
