Судьба играет в куклы - Наталия Лирон

Он был со мной почти одного роста, рыжеватый и какой-то весь помятый.

– Лечит ангину, – смутилась я.

После тщательного осмотра он быстро дал указания стоящей рядом Оле, та написала что-то в блокноте и вышла.

– Сейчас капельницу поставим, – он потер сонные глаза, – вы ложитесь, ложитесь. Знаете, какая у вас группа крови?

– Четвертая отрицательная, – я не поняла, к чему он спрашивает.

– Возможно, назначим вам аутогемотерапию. Нужно себя беречь с такой-то редкостью, не на каждой станции переливания бывает, – кажется, он просто хотел занять меня ничего не значащей беседой, – холодно? Это от высокой температуры. Через час-два станет лучше. Если вдруг не станет, чего быть не может, идите снова к медсестре на пост, хорошо?

– Да, спасибо, доктор, – прошептала я.

Он сидел на том же стуле, на котором пару часов назад сидел Артем. Увидел, как я натягиваю на себя одеяло:

– Вы не укрывайтесь пока, так температура будет нагнетаться, я понимаю, что знобит, – он встал, едва не потянулся, чуть тряхнул головой, – ладно, я пошел, если вдруг станет хуже – тут же меня зовите, свет не выключайте, медсестре скажу, чтобы проверяла вас каждый час.

– Угу, – я закивала, думая о том, что как только он уйдет – непременно укроюсь, уж очень меня колотило.

Он еще немного потоптался:

– Выздоравливайте.

– С-спасибо.

Капельница действительно помогала – трясти от мнимого холода меня перестало, и зыбкий жар окутал все тело невидимым и невесомым пуховым одеялом.

Я пыталась уснуть, выключила свет и слегка задремала, но потом пришла медсестра Оля, снова его включила:

– Потерпи немного, еще часик – докапает, тогда уснешь.

– Мне уже лучше, – я сонно моргала.

– Вот и отлично, – повеселела Оля, – но закончить все равно нужно, так что ничего не попишешь. Хочешь, я тебе свет только в предбаннике оставлю?

– Угу.

Свет стал дальше и мягче, я снова закрыла глаза, но сон все равно не шел.

Я села, вместе с капельницей подтянулась к пакету и достала письма. Развернулась в сторону предбанника, оперлась на хлипенькую подушку…

«Здравствуй дорогая Ксения…»

Письмо было написано на линованной гладкой бумаге скользящим почерком с наклоном вправо, писал он по-русски.

«…я с удовольствием и радость вспоминаю наши встреч в Варшаве. И мне сложно верить, что мой отец – он для тебя дедушка и отец твой матерь. Он мне рассказал всю правду, я в это верю, но все одно – не могу верить…»

Я хихикнула, так это было забавно – «твой матерь…». Да, в русском языке окончания – это что-то.

Это было первое из шести писем. Тогда он еще не знал, что я уехала в Москву.

После третьего – я отложила остальные, замотала стопку газетой и убрала в пакет.

Нет, я не буду это все читать. Просто НЕ буду. На самом деле он ничего эдакого не писал, не признавался мне в вечной любви, но… рассказывал о себе, как скучает, как хочет «посмотреть на красивый Минск», как хочет снова «услышать мой звонкий смех». Гос-по-ди… Ну что мне ему ответить?

Тема… Его глаза, смотрящие на меня с такой холодной горечью, с каким-то убитым безразличием. И затеплившейся в этих же глазах надеждой.

У Темки же светлые мозги. Он школу окончил с двумя четверками по алгебре и геометрии, и только потому, что математичка на него взъелась. Он же прирожденный историк! В деревню? Сторожем? Пастухом? Черную смородину мне принес… я улыбнулась – помнит ведь! Не просто помнит – он знает меня вдоль и поперек. Насквозь!

С первого класса по пятый он сидел, глядя мне в затылок – я на третьей парте с Колькой Сомовым, он за мной на четвертой с Вероникой Старчевой, ряд у окна. И все время он стремился мне что-то дать или сделать хорошее. В первом классе крутил колечки из цветной проволоки с розочками, во втором – таскал какие-то леденцы, делился бутербродами, и дальше… носил портфель и дарил букеты из весенней мать-и-мачехи. А в шестом уломал классную посадить его рядом со мной. Всегда говорил, что в меня влюблен, никогда не скрывал и никогда этого не стеснялся. Мы и ссорились с ним – не без того, то я ругалась, мол, не таскайся за мной – надоел ты мне, то он обижался, мол, ну и иди ты к черту. Но всегда это было ненадолго.

В девятом классе он подрался с долговязым хулиганом-второгодником, претендовавшим на мое внимание, тот от него тогда живого места не оставил. Потом Темка пошел в секцию бокса, чтобы меня защищать.

Он никогда не надеялся на взаимность. Просто всегда говорил: «Однажды ты увидишь, как сильно я тебя люблю, и полюбишь меня в ответ».

И вот я, кажется, увидела… И поняла, что без меня он пропадет. И что я… наверное, его люблю. Почти люблю, кажется, люблю. Совсем не так, как в школе, и не так, как была влюблена в Игоря, а как-то тепло и по-домашнему, что ли. Просто Темка мне родня по детству, почти брат. И самый лучший парень, которого я когда-либо встречала. Прямой и честный. Он настоящий и будет до конца, что бы ни случилось. Тамплиер.

А Вацлав… что Вацлав – дядя мне родной. Да и виделись мы всего-то пару дней. Вспомнилась его солнечная улыбка, темные мягкие кудри… «Так, все, прекрати!» Я ему отвечу. Обязательно. Потом. И мы, конечно, увидимся – ничего особенного, Минск обещала показать – конечно, покажу! Может, в следующем году.

Хотелось домой, к бабушке – поговорить с ней, обнять. Хотелось, чтобы эта отвратительная ангина уже быстрее закончилась, хотелось в институт, увидеться с одногруппниками и не пропускать начало занятий.

В этих раздумьях я и не заметила, как задремала, и не слышала, как вошла медсестра:

– Просыпайся, – она потрогала меня за плечо и включила ненавистный верхний свет, – сейчас будешь дрыхнуть дальше. – Оля присела на край постели и аккуратно вынула иглу из вены, на ее лице было выражение любопытства. – Слушай, а что это за парень к тебе приходил?

– Какой? – я не поняла спросонья.

– Ну… – она замялась, – калека, на костылях.

«Калека?!» Я мгновенно проснулась от этого хлесткого слова. Оно встало костью в горле. Чем-то большим и несуразным. Темка – калека?

– Он не калека, – довольно холодно ответила я, – зовут его Артем Путягин, и это мой… гм… жених.

– Ой! – Оля ужасно смутилась. – Я это… вообще, ты, конечно, молодец! Бывает же такая любовь! Обалдеть! – она открыла рот. – А вы давно знакомы?

– Давно, – теперь смутилась я, не очень