Судьба играет в куклы - Наталия Лирон

Я растерялась, понятия не имея, что на это ответить, и просто пожала плечами:

– Слушай, может, я… пойду?

Я вдруг почувствовала себя лишней.

– Анья, Анья, – спохватился он, – погоди… постой, я… просто я…

Поставил локти на стол, закрыл глаза, потер переносицу указательным и большим.

– Идиот, идиот, идиот… – сказал он быстро по-немецки.

– Да что случилось-то? – рассердилась я от того, что не понимала, что происходит, а он не объяснял.

– Анья-Анья, – он покачал головой, – я… люблю тебя.

Потер пальцами виски, шумно втянул воздух.

Я огляделась по сторонам – мне не хотелось говорить здесь, среди жующих и смеющихся людей.

– Слушай, пойдем в сквер? – я встала, не дожидаясь его ответа. – Там беседка есть, дождь не сильный, добежим до нее и сможем поговорить, тут слишком шумно.

– Хорошо, – он тоже встал, достал из кошелька купюру, бросил на стол, и мы вышли из кафе.

Дождь и правда был несильный, поэтому до беседки мы добежали почти сухими.

– Слушай, я не понимаю… – начала я, пытаясь догадаться, что же могло произойти за ночь, что так выбило его из колеи, – что-то случилось?

Он перешел на польский:

– Это будет невозможно, просто невозможно…

– Что невозможно?

– Я думал, что смогу выжечь тот черный день из своей памяти и просто быть с тобой, но не могу, Анья, не могу. Никак.

Будто большой испуганный зверь, он ходил кругами в три шага внутри беседки, не глядя на меня.

– Что случилось? – сердце колотилось внутри.

Какая-то непоправимая беда желтобрюхой тучей сгустилась над нашими головами.

– Анджей, – я остановила его и взяла за руку, – о чем ты говоришь? Что произошло этой ночью?

Он остановился, посмотрел на меня глазами, полными черной тоски:

– Прости меня, умоляю, прости…

– Да что… – мне захотелось потрясти его за плечи.

Вокруг нас дождь лупил кусты и деревья, усиливаясь, отлетая брызгами капель нам на щеки.

Он выдохнул, стиснул челюсти, отчего желваки на его скулах напряглись.

– Это произошло еще тогда, а не этой ночью. Я видел вас, – сказал он с расстановкой, – в тот день, когда пришел этот цыган и утащил тебя в баню, я видел.

– Гм… что? – не поняла я. – Погоди… что ты…

Мысли вдруг смешались, опрокидывая навзничь день и утаскивая меня в далекое прошлое… Я снова увидела перед глазами образ Сашко. Давний, далекий, мне казалось, я давно уже забыла этого человека… нет, НЕ человека. И сейчас он снова возник перед глазами, будто живой – я увидела его уверенную кривоватую ухмылку цыганских глаз – черная, поганая кровь. Услышала стук собственного сердца, ощутила горячую ссадину на щеке, когда он сдернул меня с забора и протащил по поленнице…

Анджей молчал.

– Я… не понимаю, что ты говоришь? – я и не хотела понимать.

– Анья, прости, но я не могу… не могу с этим больше жить. И нам с тобой не будет житья, если я не скажу правду, – он глубоко вдохнул и на выдохе заговорил быстро: – Окно чердака выходило на двор, и баня была видна. (Да, так и было.) И когда Сашко пришел, я видел, как он потащил тебя… и… – он запнулся… – Помнишь, мы же до этого сидели там с тобой и… – слова давались ему с большим трудом, голос стал сухой, сиплый, – я все видел… через окно, мы же оставили там две керосиновые лампы, от них было светло… я видел все…

– Погоди… – я выставила руку вперед, мне хотелось его остановить… – погоди, Анджей, что ты такое говоришь? Как… эт-то может быть?

Холод, влетевший в сердце, вдруг оказался таким нестерпимо горячим, перекрывающим дыхание. Я снова ощутила рядом с собой жар чужого нежеланного тела, его силу, власть, его желание – взять, присвоить, уничтожить. Его тяжелое дыхание и брызги слюны, летящие мне в лицо, сквозь провалы гнилых зубов…

Рвотный ком подкатил к горлу, я ухватилась за столб беседки, закрыла глаза и резко втянула влажный прохладный воздух. Раз, другой…

– Анья… – испугался Анджей, делая шаг ко мне, хватая за плечо.

Меня бросило в дрожь, и я дернулась назад.

– Не трогай! – отшатнулась, открыла глаза и посмотрела на него в упор. – Это правда? Ты… ты видел, как Сашко…

– Да, – он опустил взгляд вниз.

– Рассказывай, – я смотрела на него не мигая, – все рассказывай.

Его взгляд молил о пощаде:

– Это все. Когда я увидел, как этот человек вошел во двор, я… испугался. Я хотел, правда хотел прийти тебе на помощь, но будто прирос к полу – я знал, что он меня убьет, если увидит. У него было с собой и ружье, и пистолет, я заметил, когда он только вошел во двор. А у меня… не было оружия, я тогда не знал, где лежит винтовка… Я не могу ничего сказать, это было как во сне, будто это был не я. Я стоял возле окна и смотрел…

Мне было сложно поверить в то, что он говорил – глупости, он зачем-то на себя наговаривает. Может быть, он просто передумал и не хочет со мной оставаться, поэтому… он же прибежал потом…

– Анджей, но ты же прибежал на выстрел!

Он закрыл лицо руками:

– Я прибежал, когда увидел через окно, что ты ударила его ножом, и только потом услышал выстрел. Прости, прости меня…

– Боже…

Я представила, как он смотрит через два маленьких оконных квадрата – чердачное и оконце баньки на то, как Сашко насилует меня…

Огненными прутьями холод обжег мне сердце, стискивая, обвивая…

Голова закружилась, грудь сдавило, я открывала рот, силясь сделать вдох, и… не могла.

– Анья, Анечка… – услышала я хрипловатый голос где-то далеко-далеко…

Перед глазами все поплыло, контуры беседки, резные летние листья деревьев – все вдруг оказалось размытым, размазанным акварельным дождем. В бессилии я опустилась на мокрую скамью, чувствуя, как глухой тошнотворный туман застилает глаза, а тело становится кисельным и податливым…

– Анья… – эхо, брызги, пыль…

Туман сгустился, и наступила долгая темнота.

Потом в темноту пришла боль… кажется, я ударилась головой.

– М-м-м-м-м…

Потом холод… он дрожью пробрался по пальцам и дальше – выше по рукам, к плечам и телу. И глаза не открыть.

– Анья! – голос громкий, настойчивый.

Я все-таки размыкаю веки – надо мной бледное перепуганное лицо Анджея и еще кого-то.

– Все в порядке, – говорит он по-польски, – у моей жены просто закружилась голова, так бывает, перепады давления. Нет, не нужно неотложку, – смотрит на меня и тоже по-польски: – Тебе лучше, дорогая?

Какие-то чужие мужчина и женщина средних лет озабоченно заглядывают мне в лицо:

– Пани, вам лучше? Может,