Судьба играет в куклы - Наталия Лирон

– Ну… пока, – я покачивалась, переступая с пяток на носки и обратно, мне вдруг стало неловко.

Вацлав молчал, глядя куда-то в сторону.

– Ладно, я пойду…

– Ксенья, я… был очень рад, – он перевел на меня взгляд – бледноватое в свете фонаря лицо и глаза – густой кофейный бархат.

Без малейшего предупреждения он шагнул ко мне, наклонился и поцеловал в щеку, близко к виску и кромке волос. Раз… два… Два коротких быстрых прикосновения его губ. И по телу россыпью пробежали мурашки. Со мной не было такого. Это было что-то совершенно новое. И… запретное.

Я инстинктивно сделала шаг назад, а он легко развел руками, дескать, «не бери в голову, ничего страшного».

И я улыбнулась и тоже развела руками, мол, «да-да, понимаю». И не сердилась на него.

– Завтра в половине одиннадцатого утра, да? – по-немецки спросил он.

– Да.

– Передавай бабушке привет, – он перешел на русский.

– Передавай привет отцу, – я постаралась выговорить по-польски.

– У тебя отлично получается, – он поднял вверх большой палец правой руки.

– У тебя тоже, – я помахала, прощаясь, – пока.

– Пока, – я открыла дверь.

Бабушка лежала на кровати и читала, когда я вошла в номер. Она отложила книгу:

– Привет, как твои дела? Как прошел день?

– Хорошо, – весело ответила я, – а у тебя?

– Тоже хорошо.

Я обернулась – мне показалось, что ее голос какой-то… то ли слишком спокойный, то ли…

– Бабуль, точно все хорошо?

– Конечно, – невольно вздохнула она, – просто очень устала. Ты не голодная?

– Мы с Вацлавом съели столько мороженого, что мне, наверное, хватит до самого самолета…

– Ну и хорошо, – снова вздох, – тогда есть никуда не пойдем.

– Нет, – я посмотрела на нее внимательно – что-то то ли в ее голосе, то ли… понять не могу… Хотя, говорит, что все в порядке. Хм, странно…

Мне хотелось рассказать ей побольше о том, как прошел мой день, куда мы с Вацлавом ходили, где были, что видели, о чем говорили…

– Я тогда почитаю, – бабушка указала на книгу, – может, потом поговорим, ладно?

– Ладно, – почти шепотом ответила я, невольно подстраиваясь под ее спокойно-прохладный тон.

«Что-то случилось, – мелькнула в голове мысль, – что-то произошло у них с Анджеем. Больше нечему».

И сначала я хотела спросить напрямую, но потом подумала – раз она ничего не рассказывает, значит, на то есть причины.

И остаток вечера мы провели в почти полном молчании, иногда перебрасываясь необходимыми фразами.

А ранним утром, когда собирали чемоданы, эта бессильная вынужденная тишина снова повисла в воздухе, наливаясь багровой тяжестью, и я забеспокоилась всерьез:

– Бабуль, ну… что случилось-то?

– Просто не могу говорить, – посмотрела она на меня устало, – прости, Ксюшка, не могу.

– Ты хоть… – я растерялась, – может, я могу как-то помочь? Ведь явно случилось что-то плохое, ты…

Бабушка улыбнулась краешком губ:

– Дорогой ты мой человек. Никак тут, к сожалению, не поможешь. Просто давай по возможности тихо и спокойно доберемся домой. А дома, как говорится, и стены помогают.

– Хорошо, – я посмотрела на нее испуганно, что же такое могло случиться, чтобы бабушка так говорила?

– Потом, все потом, – кивнула она, видя мое недоумение, – дома.

Мы быстро собрались, наскоро позавтракали и сели в вестибюле гостиницы ждать Анджея с Вацлавом, которые обещали за нами заехать и отвезти в аэропорт. А когда они приехали…

Бабушка с ними вежливо поздоровалась, потом отвела Анджея в сторону, о чем-то с ним коротко поговорила и вернулась с объявлением, что провожать нас едет только его сын.

Вацлав переглянулся с отцом, и тот ему кивнул.

Потом Анджей подошел ко мне, по ходу нацепляя на лицо ненастоящую улыбку, и протянул мне руку:

– Дорогая Ксенья, я был очень рад с тобой познакомиться. Если ты когда-нибудь еще решишь посетить Варшаву и захочешь встречи – я буду рад. Вацлав отвезет вас и обо всем позаботится.

– Сп-пасибо, – я пожала в ответ его широкую ладонь.

Поверх моей руки он положил свою вторую и легонько потряс:

– Всего самого лучшего, – ненастоящая улыбка немного потеплела, – хорошего возвращения домой.

– До свидания.

Я подумала, что часть этих слов принадлежит не мне, а бабушке, посмотрела на нее, но она, отвернувшись, шла к машине.

И вот мы сидим в аэропорту…

– Бабуль, ну ты хоть что-нибудь скажи…

– Что сказать? – она пожимает плечами, блуждая взглядом по стенам и большим окнам. – Что, если ты в чем-то уверен на сто процентов, то… – она хмыкает, и на глазах появляются слезы, – эти сто процентов оказываются пшиком. Пустышкой, белым одуванчиком, разлетающимся от малого дуновения.

– Гм… так и вышло с Анджеем? – я поворачиваюсь к ней.

– Так и вышло, – она смаргивает слезы, – имен-но т-так.

– Ба… – я трогаю ее за руку, – мне… ужасно жаль, – мне действительно невероятно жаль.

– Ксюшка-Ксюшка, самая тяжкая утрата – это утрата собственных иллюзий, – наконец она посмотрела на меня, – никогда не догадывайся… старайся не догадываться.

– О чем? – не поняла я.

– Ни – о – чем, – раздельно сказала она, – если ты думаешь, что ты точно что-то знаешь… или кого-то, то… значит, не знаешь это вовсе. И не верь тому, что тебе говорят – бесполезно. Сказать можно что угодно и как угодно – всегда смотри на то, что человек де-ла-ет. Только делает. Для тебя. И как. И сколько своей души и времени в это вкладывает. Только это ценно. Не позволяй любви застить тебе глаза. Да и не любовь это, так, дурь романтичная.

– Бабуль, – я чуть отстранилась, – ну не может быть все так уж… – я подыскивала слово, – цинично, что ли.

Она вымученно улыбнулась:

– А это не цинизм, дорогая. Это проза жизни. Если кто-то тебе расписывает, как он любит тебя, не нужно сразу не верить, но и верить не нужно тоже…

– А… – я немного растерялась, – а тогда как же?

– Смотри, – просто ответила она, – наблюдай, люби, если не можешь иначе, но не теряй голову. Смотри, что на самом деле человек делает для тебя. И замечай – для тебя ли? Может, он это все для себя и ты тут ни при чем?

– Это все сложно, – я удивилась тому, с каким жаром она говорила.

– Эт-то просто, – она снова откинулась на спинку неудобного кресла, – никто о тебе не будет заботиться, если ты о себе сама заботиться не умеешь. Не надейся ни на кого – учись.

– Чему? – я тоже откинулась на спинку.

– Заботиться о себе сама.