Перебитые крылья судьбы - Алексей Валериевич Горшенин

– Что главное для пулеметчика?

– Для пулеметчика и вообще штурмовика главное – скорость. На современной войне нет какого-то надежного укрытия. Не одним тебя калибром достанут, так другим, не пушкой или «Градом», так дроном. Или снайпер снимет. Потому надо двигаться, двигаться, двигаться, постоянно вводя противника в заблуждение, чтобы он не мог понять, откуда ты начнешь работать в следующий раз. Не случайно штурмовики на одной позиции долго не задерживаются.

– Ты сам находил цели или тебя корректировали коллеги-штурмовики?

– Это все взаимосвязано. Пулеметчик такой же штурмовик, но уже с бо́льшим калибром. Мы все в штурмовой группе в одной связке находимся. Это залог победы. Я завишу от штурмов, которые прикрывают меня, когда я меняю позицию. Я прикрываю их, подавляя противника огнем. Мы на радейках передаем друг другу информацию.

– А как у вас с ротацией было? У хохлов, говорят, с этим делом очень плохо.

– Откровенно говоря, и у нас не очень. Как таковой настоящей ротации я и не припомню. Пару раз за два месяца на помывку сходил. Когда Соледар взяли, чуть отдохнули и начали развивать успех. Тут уж не до ротаций было. Как и при штурме Бахмута, который мы два месяца взять не могли. А когда взяли, нас на переформирование вывели. Вот уж там и отоспаться дали, и помыться как следует. А в боях да штурмах какие ротации да помывки?! В полевых условиях влажные салфетки использовали, если были. А однажды трофейным спиртом медицинским разжились. Я полторашку спирта все время с собой таскал для протирки тела и вообще для гигиены. Намочил тряпочку, протерся – и дальше.

– А для этих целей? – щелкнул Вергилий себя по кадыку.

– Что ты! С этим строго было. Как и вообще, не мне тебе рассказывать, с дисциплиной в ЧВК. Да и сам бухать не захочешь. Поддатому и задачу боевую труднее выполнить, и погибнуть гораздо легче – реакция-то уже не та. А, с другой стороны, и искушения не возникает. К тому же служба безопасности в «Вагнере» очень хорошо работает: не успеешь бутылку открыть, как они уже тут как тут.

– А что, по-твоему, на войне самое трудное?

– Да все, пожалуй! На войне не может быть легко. В принципе! Привыкнуть, конечно, можно ко всему, но легче от этого не станет. Особенно тяжело в эмоциональном плане. Все время в страхе, что вот-вот придет тебе конец.

– О чем нужно думать, отправляясь на войну?

– Надо мысленно умереть. Это подготавливает достойно встретить самое худшее.

– А каково состояние бойца, впервые попавшего на передовую?

– Я, например, чувствовал себя животным перед закланием.

– Почему?

– Да потому что страх смерти – это глубинное, это инстинкт самосохранения. И в тебе сидит зверек, который рвет тебя изнутри, скулит, чтобы ты не шел туда, откуда можно никогда не вернуться.

– Это ощущение характерно только для тех, кто не нюхал пороху?

– И те, кто сидит в окопах, и те, кто штурмует, и только прибывшие «ботаники» одинаково «пахнут страхом». А смерть чувствует настроение солдат и тех, кто парализован страхом или паникует, забирает первыми.

– Тогда как преодолевать на войне страх?

– Мне трудно сказать. Я вообще-то шел на войну не умирать, а для того, чтобы победить и потом жить. Ведь за плечами у меня семья и Отечество. Ну, а самый большой для меня страх, который всегда со мной, – это остаться лежать неприбранным с поля боя. Как правило, укры после первого налета ожидают эвакуационную группу и накрывают ее новыми ударами.

– Знаешь по собственному опыту?

– Как сказать… От очень тяжелых ранений Бог отвел меня. Зато контузий целый букет. Но к контузии, сам знаешь, как к полноценному серьезному ранению наш брат не относится. Скорее, как к простуде с насморком. Ну, поблевал, не поспал денек-другой – и дальше! Серьезно начинаешь относиться, когда здоровье уже явно просело. Уже в местном госпитале видишь, что одна твоя нога более чем наполовину потеряла чувствительность. Но все думаешь, что сделают какую-нибудь блокаду и отправишься обратно в часть. На то и я рассчитывал. Но из Луганского госпиталя меня вместо «передка» еще с семью ранеными эвакуировали срочно в Россию.

– Тогда отчего, на твой взгляд, зависит выживание на этой войне?

– Оно зависит, на мой взгляд, от трех составляющих. Это выносливость, голова и характер. Но если у тебя нет выносливости, то остальное не работает никак. Ты должен быть выносливым, потому что шагать по десять километров, когда за плечами тридцать-пятьдесят килограммов, без выносливости никак. Потом в условиях войны ты не только ходишь или бегаешь, ты ползаешь по-пластунски, перемещаешься на карачках, у тебя постоянно падения, перекатывания, подскоки. Сплошная аэробика. И если ты к этому не будешь готов, ты быстро умрешь.

– А психологические факторы?

– С этим вопросом лучше к военному психологу обратиться. Но по мне, сугубо гражданскому человеку воевать – как заново родиться.

– Что было твоей главной личной целью на войне?

– Выжить!

– Выжить?

– А что ты так удивляешься? Если не выживешь, то о других целях и задачах и говорить не придется. Как и о Победе в целом.

– Ну, хорошо, выжил человек на войне. А дальше? После возвращения с нее возникают проблемы. И, наверное, одна из самых больных – куда деть «себя настоящего», каким ты увидел себя на войне? Проблема осложняется тем, что в мирной жизни свои правила, подчас несовместимые с военными, бытовыми. И это часто «срывает голову».

«А и правда, куда? – подумал Витек. – Если уж у воевавших от этого едет крыша, то что говорить про таких, как я, случайно попавших под раздачу!»

– Как оцениваешь уровень подготовки противника, его мотивированность?

– Хорошо поначалу готовили, и экип у них суперский. Наши всем у них разживались, когда позиции захватывали: «плитники»[24], шлемы, аптечки и особенно ботинки ценились. Насчет мотивированности – не знаю… Они чаще бежали от нас. На позициях оставались только самые упертые. Вот те действительно мотивированы были.

– Что ты чувствовал, стреляя в людей?

– Ты можешь расценивать мои слова как угодно, но я чувствовал лишь отдачу оружия. Я знаю про гуманизм, что это одна из главных человеческих ценностей. Но знаю и другое: знаю, что там, в бою, жизнь человеческая очень часто совершенно ничего не стоит, поэтому, нажимая на спусковой крючок, ты не чувствуешь НИЧЕГО. Разве что азарт от попадания в цель.

– Но тогда возможен ли на войне гуманизм вообще?

– И даже необходим. Только, как и во всем, необходимо очень точное чувство меры. Милосердие не должно становиться камнем преткновения в выполнении боевых задач. А это у нас, к сожалению,