Одичавшие годы - Геза Мольнар
Деже Сабо быстро поднял голову и с раздражением посмотрел на Лаци.
— Что такое? — возмутился он. — Почему «брат Деже»?
Теперь он уже обращался ко всем собравшимся:
— Какова современная молодежь! «Брат Деже»! Первый раз тебя видит и сразу же с тобой запанибрата. Ни скромности, ни уважения к старшим! Избалованы, циничны! Никого не уважают!
Лаци так и застыл, он хотел что-то сказать, но не мог произнести ни слова. А потом, вытерев со лба пот, в замешательстве попятился к двери.
— Черт возьми! — пробормотал он, оказавшись на улице. — И как это все получилось?..
Йене хохотал от души.
— Нужно было тебе назвать его мастером. Знаешь, у людей не от мира сего бывают всякие заскоки…
— А как же парень, который стоял передо мной, назвал Сабо на «ты»?
— Назвал, но ты не обратил внимания на такую мелочь, что старик ел у его мамы голубцы.
— Ладно, хватит об этом. Больше ты меня ни за что на свете не затащишь ни на гимназический бал, ни на лекцию Деже Сабо.
Придя домой, Лаци сразу же взялся за латынь, но вдруг позвонили. В доме все уже спали, и Лаци пошел открывать дверь.
На пороге стоял Криштоф Ач.
— Что случилось, дядюшка Криштоф? Входите, пожалуйста. У нас все спят, но…
— Нет, не будем мешать. Лучше ты сам выйди, проводи меня немного.
— Что случилось? — испугался Лаци, почувствовав по голосу Криштофа что-то недоброе.
— Сегодня вечером Магду забрали в полицию… — Голос старика задрожал. — Мы узнали, что из молодежной группы рабочих многих арестовали. Вполне возможно, что будут новые аресты. Кто-то предал, не выдержал пыток. В общем, надо быть готовым ко всему… Ты тоже… сделай выводы…
Лаци обнял старика и почувствовал, что тот плачет.
— Дядюшка Криштоф, дорогой… Для меня Магда… Вы ведь знаете… Что я могу сделать? Чем помочь?
— Пока ничем. Делай вид, что ничего не произошло. А теперь иди домой, родным об этом ничего не говори. Будет лучше, если нас не будут видеть вдвоем.
Высокая, худая, чуть согнутая фигура старика исчезла в темноте.
В начале года Яни Кором привел на завод новичка-парня. Это был высокий блондин, скромный на вид, молчаливый. Поступил он учеником к слесарю-инструментальщику. Особого внимания он на себя не обращал, тем более что в то время на заводе появилось много новичков.
Война вызвала новый подъем антифашистской борьбы. Коммунисты, проводя политику партии, стремились создать в различных рабочих организациях широкую легальную базу, привлекая на свою сторону всех сочувствующих Народному фронту Сопротивления.
Франци Бордаш не раз приглядывался к новичку, стараясь вспомнить, где он видел этого парня, но так и не вспомнил. Дел у него было по горло: он вел драмкружок, разыскивал одноактные пьесы, подбирал исполнителей, проводил репетиции, договаривался насчет помещения.
Новичка прикрепили к девушке-активистке Мари Юхас. На заводе так уж установилось, что новичка, который еще не был членом какой-нибудь молодежной организации, прикрепляли к руководителю молодежной группы: тот осторожно выяснял, что за человек перед ним, чем дышит, чем интересуется, и старался понемногу прочищать его мозги от всевозможного хлама…
Как-то вечером Франци вместе с Мари Юхас возвращались домой.
— Слушай, Мари, у тебя в группе есть высокий такой парень, блондин, что он за человек?
— Ничего особенного я про него пока сказать не могу, — пожала плечами Мари. — На семинары ходит регулярно, человек довольно грамотный. Да, он поет, у него приятный чистый голос. Можно записать его в хор. А почему ты спрашиваешь?
— Никак не могу вспомнить, откуда я его знаю. Как его фамилия?
— Не то Келепеш, не то Калапач. Нет, нет, Капаяч.
— Вспомнил! — воскликнул Франци. — Это же сын жандарма Капаяча.
— Ты в этом уверен? — испуганно спросила Мари. — Тогда нужно доложить нашему руководству.
— Конечно, уверен. Я вместе с ним ходил в школу, правда, учились мы в разных классах, поэтому я его не сразу вспомнил. После школы он часто заходил к отцу, в жандармский участок. Точно, это он!
— Тогда нам его с целью подсунули.
— Кто его рекомендовал?
— Яни Кором.
— Нет ли тут какой-нибудь пакости? Яни Кором в прошлом году здорово перетрусил. Помнишь тот случай, на улице Зрини?..
— Ты сразу же готов всех подозревать! Яни Корома мы знаем не первый год, человек проверенный. А то, что однажды струсил…
— Знаешь, — сказал Франци, — давай-ка сейчас сходим к Пиште Хамошу.
— Пойдем!
Хамош посоветовал Франци под каким-нибудь благовидным предлогом убрать Капаяча из группы.
На следующей неделе перед очередным собранием молодежной группы Франци вызвал в коридор Капаяча.
— Чтобы твоей ноги здесь больше не было! Понял? — решительно выпалил Франци, приблизив свое лицо к лицу Капаяча. — Нечего тебе здесь делать. Уматывай по-тихому, чтобы никто и не заметил этого.
Высокий блондин спокойно выдержал взгляд Франци, повернулся кругом и, не говоря ни слова, пошел прочь.
Через три дня у себя на квартире были арестованы Пишти Хамош и Шаньо Кертес. Две недели их держали в политическом отделе центральной полиции. Хамоша сильно, до крови избили. Следователи старались во что бы то ни стало узнать связи организации и фамилии руководителей. Так ничего и не добившись, обоих в конце второй недели выпустили.
Пишти Хамош в тот же день с палочкой кое-как доковылял до профсоюза металлистов, хотя жандармы строго-настрого запретили ему там появляться.
— Немедленно сожгите все документы, списки, листовки! Правда, у них уже есть список нашей организации. На столе у следователя я видел и наши листовки.
— А как все это могло попасть в полицию? — спросила Мари Юхас.
— Документы им передал Капаяч. Вместе с Яни Коромом они открыли шкаф и забрали бумаги. Мы пробовали отпираться, но было уже поздно.
— Значит, Яни Кором шпион!
— Еще во время прошлогоднего провала стало ясно, что он за тип. Наверно, на этот раз его вызвали в жандармерию, припугнули как следует — и все. Не случайно, что именно он порекомендовал нам принять Капаяча в нашу организацию.
Хамош сидел на полу, вытянув искалеченные ноги, подпирая руками бледное измученное лицо, и внимательно наблюдал за тем, как огонь пожирал брошенные в него бумаги. Тут были и переписанные от руки одноактные пьесы, и тексты песен, и революционные стихи, и нелегальные листовки, написанные еще в годы гражданской войны в Испании, и различные списки. Большой шкаф для бумаг сразу же опустел, в нем остались лишь бухгалтерские ведомости да несколько квитанций на покупку спортивного оборудования.
— Ну, мне пора! — проговорил Хамош и хотел было встать, но застонал и повалился на пол.
