Судьба играет в куклы - Наталия Лирон

сего, что ли, влюбленный в историю, в Средние века, у него все рыцари были на уме, тамплиеры какие-то. Время от времени он просиживал у бабули в архиве, копаясь в старых рукописях. И иногда мне казалось, что он и сам из того времени – современность его мало интересовала. В политех он поступил только потому, что его уговорила наша математичка. Матери его, деревенской женщине, кажется, вообще было все равно, пойдет сын учиться дальше или нет. Она скорее была против института, чем за.

А между нами так ничего серьезного и не было, так, целовались пару раз, в кино ходили и по кафешкам, я всегда его считала невыросшим, маленьким, а тут… «отчислился» и «Ханты-Мансийск».

– Обалдеть! Тем, ты серьезно?

Серый январский день размазывался вокруг, все будто бы ветшало. Мелкая дождевая взвесь кружилась в воздухе. И не дождь, а так, просто мокрый воздух.

– В общем, не буду я тебе больше надоедать, – он улыбнулся через силу, – хорошо, что ты мне помахала, а так бы поехал к твоему институту выжидать тебя, – он оглядывал меня с ног до головы, словно пытаясь запомнить, – ну, мне пора, Анне Федоровне привет передавай.

– Передам.

Встреча свернулась неожиданно и куце, и я почувствовала неприятный холодок внутри – мне было жалко, что он уезжает. И было странно, что жалко.

Отойдя пару шагов от остановки, он обернулся, вытянулся в струнку и козырнул:

– Пока, Ксюшка, береги себя.

Сами собой появились непрошеные слезы – дурак! Ну какая ему нефтедобыча, в самом деле!

– Бабуль, ты представляешь, Темка уезжает в Ханты… прости господи, Мансийск!

Мне показалось, что повторяется вчерашний вечер, когда я огорошиваю ее новостями сразу с порога.

– Ничего себе! – бабушка бросила ключи на тумбочку.

– Дурак невозможный – отчислился из политеха и едет нефть добывать, – я стояла в прихожей, уперев руки в бока, – давай раздевайся скорей, ужин горячий.

– Ужин – это хорошо.

Готовить я умела только простые вещи – омлет, гречку с сосисками или макароны с тушенкой, мы с бабушкой были непривередливые.

Сегодня это было картофельное пюре с кругляшками жареной докторской колбасы и хрусткая квашеная капуста, которую бабушка заготавливала на зиму сама.

Она зашла на кухню и смотрела, как я накладываю еду в тарелки:

– Да-а-а… и чего это его понесло?

– Понятия не имею, сказал, хочет денег заработать…

Если честно, то мне казалось, что я вполне имею понятие, от чего на самом деле он бежит. И деньги тут ни при чем.

– Ну, это его личное дело, – и тут же перевела тему, – кстати, как у тебя в институте дела?

Я вспомнила сегодняшний разговор с деканом и тут же переключилась:

– В общем, не знаю, что произошло и почему. Скажу тебе начистоту – я все передумала – скажи мне, ты отцу звонила? Может, это он хлопотал?

– Звонила, – честно призналась она, – но он вряд ли что-то делал, думаю, не в его правилах, да и как он из Москвы – сюда…

– Ну-у-у… – я достала чашки, – я не знаю. Просто чудеса в решете какие-то! Мистика! Уж очень мне хочется папе позвонить и напрямую спросить.

– Позвони и спроси, – легко согласилась бабушка, – только это вряд ли что-то даст. Если он и в самом деле хлопотал, то ни за что не признается, тем более по телефону, а если нет, то может расстроиться, что спрашиваешь.

– Да-а-а… – я задумалась, – но ведь интересно понять, что случилось?

Бабушка пожала плечами:

– Думаю, на самом деле нет никакой разницы. Главное, что тебя не отчислили и все хорошо.

– В общем да, – невозможно было с этим не согласиться, – а то я уж думала, что поеду в Тбилиси или Баку учиться.

Мы сидели и глядели в окно, на подоконнике стояли любимые бабулей фиалки в горшках, сбоку утюг и всякая мелочь. Иногда там же складировались мои тетради и учебники – я любила что-нибудь учить именно на кухне, а не у себя в комнате, где был мой стол, потому что тут можно было читать-писать, пить остывающий чай и смотреть в окно – на тополя и березы, на дождь или снег.

Сейчас на подоконнике стояла шкатулка с тайной. И от нее простой белый подоконник делался весомей и значительней.

Мне больше не хотелось говорить про институт.

Снаружи была сероватая влажная муть – голые мокрые ветки постукивали по стеклу, небо затянуто тучами. Я смотрела, как люди сновали по дорожке, идущей мимо нашего дома – туда-обратно. Зачем они идут? Куда?

Взгляд остановился на шкатулке:

– Ба, как насчет продолжения?

– Я думала, ты сегодня устала.

– Устала, конечно, – я не стала отнекиваться, – но продолжения очень хочется.

– На чем я остановилась? – бабушка подвинула мне корзинку с пряниками. – Бери.

– На том, как вы с дед Мироном дошли к вам домой.

– Да, точно…

1941 Анна

Выбежали нас встречать все – Варька-дурочка выскочила из сеней в одних подштанниках, автоматом размахивает… А я все ждала, что и Люська выйдет, все высматривала. Пока не вспомнила, что лежит она холодная, завернутая в одеяло в сенях.

Дед быстренько у Варьки-то автомат отобрал. Тут и Куля на радостях залаяла и всех в снегу изваляла.

А я гляжу и улыбаюсь до ушей – мама вышла, в дверях стоит. За бок держится, бледная, но стоит, на всех смотрит!

Яська маленькая разревелась, разнюнилась.

Дед подошел к маме:

«Как ты, Марыська?»

Та его обняла:

«Добро, бать, уж боялась не сдюжу, а сегодня и легче. Кажись, по кожице поскребло, навылет, так что ниче. Мы уж тоже запужались – Нюшка-то вчерась говорила вернется, и сегодня чуть засветло – так ждать стали, я думала Варьку посылать, да боязно было одну-то ее, а с Дашкой – так и мы б с Яськой одни остались. Люська-то… – мама приложила ладонь к глазам, – беда у нас, бать, беда…»

«Ну, тиш, тиш… тиш. Знаю, я все знаю, тиш, милая, – он погладил маму по плечу, – давай-ка пойдем в дом, я на рану твою гляну. Да и с остальным подсоблю. Вчерась Нютка уж поздно была, в обратку – могла и на волков наскочить, я от греха ее на ночевку оставил. А сегодня поутру мужики явились потолковать. Вскорости и сюда пожалуют. Я им обсказал все как есть, так что от них тож подмога какая будет, – дед оглядел девчонок, как цыплят, – так, мелюзга, все в дом спрытненько. Варька, Дашка, давайте-ка подсобите. Воды горячей, тряпок чистых, да потом затирки с салом наготовьте и бульбы сварите».

Он присел на корточки к маленькой Ясе. Она была