Одичавшие годы - Геза Мольнар
Чтобы жена не чувствовала себя обузой, Хайагош, как и раньше, советовался с ней обо всем, держался всегда ровно — спокойно и ласково.
— Расскажи мне все-таки, что у вас тут произошло?..
— Она так себя ведет, как будто не она моя, а я ее прислуга… Издевается надо мной… Я попросила ее вскипятить чаю. Захотелось согреться. Я все время мерзну, как будто подо мной лед. Так она скорчила такую мину!.. Я ее попросила остудить чай, ведь не пить же кипяток! Сам посуди! Лимона она сразу не принесла. Когда же я попросила лимон, она подала такой, который есть нельзя. Толстокожий, зеленый, весь в буграх! Неужели я это заслужила? Я попросила ее принести вместо лимона рому. Тут она взорвалась и закричала, что она не рабыня! При чем тут «рабыня»? Разве это не обязанность ее? Грубиянка! — На глазах у больной показались слезы. — Вот вам и благодарность за то, что я взяла ее в дом! Кормила, поила, одевала, учила всему! Она только того и дожидалась, когда я заболею, чтобы прибрать к рукам весь дом! Неужели трудно обращаться со мной по-человечески?..
— Хорошо. Я завтра же рассчитаю ее, — заявил Хайагош.
— А что мы тогда делать будем? — Госпожа явно испугалась. — Ведь она уже все в доме знает, может вести хозяйство… До глупости честна. Где ты еще найдешь такую? Но я не могу допустить, чтобы она надо мной издевалась. Каждый день она меня толкает все ближе и ближе к могиле.
Хайагош тяжело вздохнул.
— Я не позволю ей так обращаться с тобой! Я с ней строго поговорю, — пообещал он.
— Да, пожалуйста, — согласилась жена.
Выйдя на веранду, Хайагош остановился. На дворе стоял густой туман. Со стороны Пешта сквозь густую пелену еле-еле виднелись огни города.
Каролинка жила во дворе. В ее окне еще горел свет.
Хайагош невольно вспомнил, как он впервые пересек темный двор и зашел к ним на огонек.
Отец Каролинки умер в войну. Они с трудом сводили концы с концами. Мать приходила к Хайагошам стирать белье. Худенькая Каролинка носила ей воду, помогала выжимать белье. А потом умерла мать. Вот тогда-то Хайагош с женой и разрешили девочке жить у них в крохотной комнатушке, окно которой выходило во двор.
Первое время Каролинка помогала кое в чем по дому, но вскоре для нее нашлось дело в мастерской. Она окрепла, поправилась. Хайагошу стало приятно наблюдать за ней, разговаривать о том о сем. Каролинка расцветала прямо на глазах. Все чаще во время работы он вспоминал, что у него в доме живет длинноногая девушка, и от этого становилось радостно на душе.
Как-то поздно вечером он возвращался из кафе. Во всем доме светилось только окно Каролинки. Он постучал к ней в комнату и вошел — дверь не была заперта. А вышел от нее только на рассвете. С тех пор прошло почти двадцать лет. Каролинка привязалась к нему, все терпит и молчит. Как будто чего-то ждет.
С тех пор как супруга заболела, Хайагош стал чаще наведываться к Каролинке. «Не может быть, чтобы Ида ни о чем не догадывалась. Но ведь она никогда ни о чем таком не говорила. Вот только эти сцены стали повторяться все чаще. По-видимому, она что-то чувствует…» С этими мыслями Хайагош направился в комнату Каролинки.
Она сидела за столом и тихо плакала.
— Ну что там у вас опять? — спросил он, усаживаясь в кресло. — Почему вы не можете жить мирно, спокойно?
— А что я могу сделать? — проговорила сквозь слезы Каролинка. — Она мне всю душу истерзала.
— Потерпи, милая. Представь себя на ее месте.
— Сколько можно терпеть? Выполняю все ее желания. Понимаю, что больной человек привередлив. Тут как-то включила радио, как раз передавали вальсы Штрауса. А я так люблю Штрауса. Она просит выключить радио, оно действует ей на нервы. Хорошо, я выключаю. Начинаю вслух читать ей вечерние газеты. То я читаю слишком тихо, и она ничего не слышит, то я, видите ли, чересчур кричу, а она не глухая. То ей мешает свет, и я гашу верхний свет, то она недовольна, что у нее в комнате темно. Кипячу чай, так как она хочет пить. Приказывает остудить чай, так как он слишком горяч. Просит положить в чай лимон, нет, лучше налить немного рому. Вдруг требует еще и поджаренного хлеба. Я объясняю, что электрическая печка у нас неисправна. «Ничего, — говорит она, — хлеб можно поджарить и на углях». Значит, мне нужно идти колоть дрова. Я ей предложила сухарей — так нет, она во что бы то ни стало хочет поджаренного хлеба. Хорошо, я зажигаю плиту и поджариваю хлеб. Она берет кусок, подносит его ко рту, обнюхивает со всех сторон и кладет на тарелку. Я спрашиваю, в чем дело. Отвечает, что хлеб воняет дымом. И начинает кричать, что в доме хотят ее смерти. Я пытаюсь успокоить ее, а она все больше и больше расходится. Начинается припадок. Вызываем врача. Нет, больше так не могу. Лучше я уйду.
— Это глупо. Зачем тебе уходить? Она по-своему тебя любит. Бедняжку нужно понять.
— Делаю, делаю, и все я плохая!
Каролинка горько разрыдалась.
— Не принимай все так близко к сердцу, — сказал вставая Хайагош. — Все утихомирится. — И, погладив Каролинку по голове, пошел к жене.
— Я поговорил с ней, — сказал он больной. — Теперь все будет в порядке.
Хайагош прошел в кухню, разыскал холодное мясо и стал есть. Потом нашел ветчину и принялся за нее. «Черт знает, что за жизнь!» — подумал он устало. Поел и отправился спать. «Бедная Ида! И бедная Каролинка! И у Эви трудный год: приближаются экзамены на аттестат зрелости. А тут еще этот Кефалви ходит к ней…»
На дворе стоит густой туман; кажется, он заползает в комнату через щели в дверях и окнах. Хайагош чувствует, как туман забирается к нему под одеяло… А сотни тысяч людей лежат под открытым небом в окопах, в этом промозглом тумане. Ох, эта война…
«Ну, друг, Петер Хайагош, как у нас идут дела? — спрашивает он самого себя. — А как же на самом деле обстоят дела? Жена больная, стонет, дочь надо замуж отдавать, а тут еще спор с этими идиотами о женской гимназии… Каждый год стакан коньяку в день взятия Бастилии… Великая французская революция… Так как же идут дела, Петер Хайагош?»
Он застонал и
