Одичавшие годы - Геза Мольнар
— Знаешь, — заметил Лаци, — я себя сейчас так чувствую, как в далекие детские годы, когда мы с тобой придумывали разные машины: каждую неделю новый проект вечного двигателя, или подводная лодка, или летательный аппарат…
Оба засмеялись, потом Лаци серьезно произнес:
— Иногда мне кажется, что наша страна похожа на развалившуюся на части скалу, которую, как ни старайся, уже невозможно скрепить никакими обручами.
— Да, нам нужны реформы. Думаю, Ласло Немет[6] прав в том, что преобразования необходимо проводить под руководством людей, занятых духовным трудом, интеллигенции…
— Сначала нужно разрушить старое! — с жаром перебил друга Лаци, не заметив, что заговорил словами Шуханга. — Прежде чем строить, нужно расчистить место для стройки!
— Что ты собираешься разрушать? — удивился Йене. — Страну? Общество?.. Нацию? Уж не хочешь ли ты создать на старом месте государство анархии? Или устроить свободную пустыню?
— Ты меня не понял! — проговорил Лаци.
— Ты думаешь, только тебя одного беспокоит судьба родины? Те, кто собираются разрушать старое, построят новое общество, и поверь, чувство национальной чести и национального достоинства у рабочих выше, чем у нашего школьного учителя господина Барты.
Йене встал и, молитвенно сложив руки, зашептал слова молитвы, которую они выучили еще в школе и читали после очередной ссоры в знак примирения.
— А теперь мне хочется сказать тебе о двух вещах. Во-первых, мыслящая личность не должна бесповоротно связывать себя с какой-нибудь одной идеей. А вдруг завтра появится новая идея, более совершенная? Понимаешь?
— Понимаю, но…
— Подожди. Вот еще что. Это касается тебя. Я хорошо помню твои рисунки и школьные сочинения. Ведь эти сочинения учителя нам часто читали вслух. Ты бросил рисование. А писать ты не пробовал?
— Ты что мелешь!.. Мне даже странно это слышать…
— Почему странно? Если есть какие-то задатки для творчества, надо их в себе развивать. Ведь тебе есть о чем писать — о рабочих, о положении на промышленных предприятиях…
«Ох и фантазер же этот. Йене! И всегда им был», — подумал Лаци.
— А ты сам-то почему ничего не пишешь? Все только читаешь, что другие написали.
— У меня нет к этому таланта.
— А у меня нет образования. Я ведь в гимназии не учился. Стал рабочим, а не интеллигентом. А после восьмичасового рабочего дня на заводе писать не тянет. Сил не остается. Моя судьба отныне связана с судьбой рабочего класса.
— Выпьешь чаю? А то холодно, — предложил Йене.
— Нет, не беспокойся. Я скоро пойду домой.
— Подожди, я скажу матери. Она нам приготовит такой чай!
Йене вышел и вскоре вернулся.
— Сейчас будет. Ты, конечно, прав, это тяжело: работать на заводе и заниматься всерьез чем-то еще. Для этого нужно много энергии, а еще, конечно, нужны образование и смелость…
— Нет, ты уверен, что из меня что-нибудь получится? — явно волнуясь, спросил Лаци.
— Я хочу только сказать, что человек, у которого есть к чему-то способности, должен стараться проявить их во что бы то ни стало, испытать себя.
В это время в комнату вошла тетушка Риго, тихая и добрая женщина, неся на подносе две чашки с чаем и несколько кусков хлеба, намазанных смальцем и густо посыпанных красным перцем.
— Ну, зачем вы беспокоились? — смущенно заметил Лаци.
— Какое это беспокойство, кушайте на здоровье, Лацика. В такую погоду хорошо попить горячего чайку.
Старушка добавила в чай рому. Друзья с удовольствием пили горячий чай и с аппетитом ели бутерброды.
— У тебя еще есть какие-нибудь наставления для меня? — усмехаясь спросил Лаци друга, когда они снова остались вдвоем.
— Есть. Тебе нужно сдать экзамены на аттестат зрелости. Сдашь экзамены экстерном и будешь самостоятельно заниматься. За четыре года ты свободно сдашь за гимназический курс.
— У меня и без того дел хватает.
— Ничего. Другие дела можно отложить. Если сейчас запишешься в школу, к лету сможешь сдать экзамены экстерном.
— Скажи, тебе обязательно надо сегодня разозлить меня? Может быть, правда, я тебя послушаюсь в одном: завтра же куплю себе огромный глобус и начну заниматься географией. Я ее всегда любил больше всех других наук. А сейчас скажи-ка лучше: пойдешь ты со мной покупать книги или нет?
— Конечно, пойду. Да, у меня есть еще одно предложение для тебя.
— Только одно? Почему? — Лаци встал, протянул руку. — Пожалуй, надо бежать, пока не поздно.
— Постой, не спеши. В субботу гимназия организует бал. Приходи, я тебя представлю директору. Тебе не повредит, если ты заранее с ним познакомишься.
— Мне это ни к чему. Я, брат, рабочий человек.
— А я хочу, чтобы в тебе проснулось классовое сознание.
— Если для этого надо только одно — сходить в субботу на вечер в гимназию, я не возражаю. Пойдем, так и быть.
В субботу вечером, вырядившись в темно-синий костюм старшего брата, сшитый им на свадьбу, и черные замшевые полуботинки, купленные специально, Лаци пошел на гимназический бал. Подойдя к зданию, Лаци услышал музыку: играл духовой оркестр. В окнах мелькали танцующие пары, у дверей стояли гимназисты в форменных фуражках, с повязками на рукавах. Тут же торчала цыганка в пестрой шали, она торговала цветами и назойливо просила гимназистов пропустить ее в здание…
Лаци предъявил пригласительный билет — его пропустили.
В большом зале помимо гимназистов старших классов были их родители и кое-кто из отцов города, в том числе его высокопреподобие господин прелат Ковальски. Его красивый широкий пояс выделялся в толпе. Узнал Лаци и седого, краснолицего, сгорбленного бургомистра Сантоди-Чукаша, которого он не раз слушал на мартовских торжествах[7] у памятника Кошуту. Был тут и начальник полиции Вари в мундире с золотыми аксельбантами. О его зверствах Лаци много слышал от Шуханга. На сцене играл духовой оркестр призывного пункта, по паркету скользили танцующие пары. Лаци осмотрелся, но никого из своих старых школьных товарищей не увидел. Значит, кроме Йене, никто из них не попал в гимназию, да и не удивительно: все они были из рабочих семей.
«Зачем я послушался этого Йене и пришел сюда?» — подумал Лаци. Его так и подмывало выкинуть какой-нибудь номер: взять сейчас и во всеуслышание заявить: «А я вот самый обыкновенный рабочий. Член профсоюза строителей, заведую рабочей библиотекой. По убеждениям — интернационалист. Предлагаю: барона Ачаи — повесить, а его завод — национализировать. Есть у меня собственное мнение и о других…» — Фантазия Лаци разыгралась. Вот сам начальник полиции Вари, звеня саблей, отдает распоряжение, и Лаци уводят в участок, где долго и жестоко бьют. На следующий день барон Ачаи выгоняет его с завода. За учиненный в общественном месте скандал и подрыв существующего порядка его упрячут в тюрьму на несколько лет. А
