Зимняя бегония. Том 3 - Шуй Жу Тянь-Эр
Впрочем, Шан Луншэн и не собирался никого прятать от Шан Сижуя, а напротив, заговорил прямо:
– Есть у меня друг, провинившийся перед японцами, я прячу его здесь. Хочу воспользоваться похоронами Сыси-эра и вывести его в толпе из города.
По всему «грушевом саду» давно уже разнеслась слава о благородной, рыцарской душе Шан Луншэна, готового рискнуть всем ради друзей. Этот случай вовсе не первый. Шан Сижуй не собирался отклоняться от семейных традиций, молча поразмыслив, он сказал наконец:
– Сперва мне нужно его увидеть.
Человек в спальне услышал и, не дожидаясь просьбы, сам приказал молоденькой красавице откинуть бамбуковую штору, чтобы почтительно приветствовать Шан Сижуя. Тот откинул полы халата и прошел внутрь. На кровати полулежал изнуренный болезнью мужчина, он сложил руки в малом поклоне и слабо усмехнулся:
– Сударь Шан, как давно мы с вами не виделись.
Голос показался Шан Сижую знакомым, он молча поклонился в ответ. Столько людей сплошной вереницей прошло мимо него, так что фамилию этого человека он не вспомнил. Из-за болезни в худом лице гостя не было ни кровинки, голос его звучал глухо, и даже те, кому он хорошо знаком, сейчас его вряд ли бы узнали. И все же чувствовались в нем интеллигентность, какой-то чиновничий дух – он оставался спокоен и невозмутим, будто всегда и на все у него имелся план. Шан Сижуй хоть и не помнил этого лица, но с таким типом людей был прекрасно знаком, вокруг него всегда собиралось множество ученых и состоящих на службе у государства людей.
Шан Луншэн не стал объяснять, что это за человек, сказал только:
– Я велел ему притвориться двоюродным племянником Сыси-эра, о похоронах не беспокойся, мы все возьмем на себя. От труппы «Шуйюнь» нам потребуется лишь имя. Мы с ним отправимся за гробом, когда тот понесут в родные места.
Шан Сижуй никогда не принимал повседневные заботы близко к сердцу, ну а после того, как оглох, стал еще отрешеннее от мира. Хотя в замысле этом имелось немало сомнительных мест, он не захотел разбираться, поэтому кивнул и сказал:
– Старший брат продумал все прекрасно, я дам столько денег и людей, сколько потребуется.
Перед их уходом человек на кровати еще раз выразил ему самую искреннюю благодарность, однако Шан Сижуй так его и не вспомнил.
Желание труппы «Шуйюнь» устроить похороны Сыси-эра вызвало новую волну пересудов, говорили, что отношения у Шан Сижуя с покойным были плохими, а сейчас он пытается поживиться за счет посмертной славы Сыси-эра, притвориться скорбящим и преданным товарищем по «грушевому саду». Якобы Шан Сижуй слишком уж хотел выслужиться. При желании Шан Сижуй мог с легкостью заткнуть рты клеветникам, достаточно только дать им немного денег да проявить особую учтивость. Шан Сижуй давал в долг неисчислимые суммы денег, никогда не задирал нос, но в этот раз он проявил невиданное упрямство: ни за что не хотел, чтобы сплетники поживились за его счет, а притворяться, что они его лучшие друзья, и вовсе выше его сил. День погребения Сыси-эра выдался погожим, его фальшивый двоюродный племянник в траурных одеждах и белой шапке, истощенный после ранения, передвигался при помощи Шан Луншэна и в своем страдании был совершенно естественен. На лице Шан Сижуя застыла маска, он молча следовал за ними и выглядел так, точно взаправду потерял родного человека. Никто не решался подойти к нему и заговорить, одна лишь семья Цзян пылала праведным гневом. Вообще-то ее представители и не собирались устраивать похороны Сыси-эра, но когда труппа «Шуйюнь» вызвалась вперед их, наплевав на порядок старшинства, старик Цзян почувствовал неудовольствие, и оно требовало выхода. Высунув из паланкина голову, он громко позвал Шан Сижуя, отчаянно ища повод, к чему бы придраться. Ню Байвэнь шагнул вперед, готовый ко всему:
– Если господину что-то нужно, говорите мне.
Старик Цзян отмахнулся от него:
– Значит, меня ты решил оставить совсем без внимания, правильно я понимаю?
Шан Сижуй его услышал, но продолжил молча идти. Старший господин Цзян не выдержал и в раздражении подошел ближе, толкнув его в плечо:
– Шан-лаобань, откуда в вас столько гонору! Совсем старших не замечаете!
Шан Сижуй обернулся к нему и указал на уши, затем помахал рукой:
– Старший господин, вы меня браните за дело, я ведь глухой!
Как и все глухие, он говорил особенно громко и немедленно обратил на себя косые взгляды окружающих. Все единогласно решили, что старший господин Цзян – человек мелочный, раз при всех осмелился упрекать Шан Сижуя. Старший господин Цзян вспыхнул от смущения, застыл на месте, а Шан Сижуй уже вырвался вперед и зашагал дальше. Ян Баоли и прочие молодые актеры, проходя мимо него, тихонько захихикали.
– С глухим ругаться да немого колотить – все равно что со старухи трусы срывать!
В такой обстановке старшему господину Цзяну стало неловко пререкаться с молодежью при всех, оставалось лишь беспомощно таращить глаза от злости.
Похоронная процессия подошла к городским воротам, там по-прежнему стояли на страже японские солдаты. Ню Байвэнь пошел вперед договариваться, японцам неприятно было смотреть на печальные лица скорбящих, навевающие мрачные мысли. Формально все проверив, они собрались уже выпустить процессию за город, как вдруг несколько овчарок, которых солдаты держали на поводке, яростно обнюхали гроб и неожиданно для всех залились бешеным лаем, остервенело прыгая на месте. Японцев это насторожило, они стукнули прикладом по крышке гроба и потребовали ее снять для проверки. Переводчик сообщил требование, и весь «грушевый сад» взорвался, подобно кипящему котлу. Издевательства и притеснения над простым народом перешли все границы, не хватало только обесчестить жену на глазах у мужа да могилы осквернить. И вот сегодня в городских стенах Бэйпина при всех собираются вскрыть гроб одного из питомцев «грушевого сада».
Шан Луншэн прижал крышку гроба Сыси-эра, меча свирепые взгляды. Он повернулся к японским солдатам:
– Кто посмеет надругаться над гробом?
Вторя его словам, вперед шагнули несколько высоких актеров – исполнителей амплуа ушэнов, полы халатов они подоткнули за пояса и на всех глядели хищно, будто тигры, готовые в любой миг броситься в бой. Насколько хорошо они владели боевыми искусствами, судить было трудно, но вот навести страху одним своим видом актеры умели. Пылающих яростью взоров да устрашающих поз хватило, чтобы японцы заволновались. Солдаты что-то закричали, с лязгом кинулись перезаряжать винтовки, а овчарки, почуяв покровительство хозяев, запрыгали пуще прежнего, да еще Чу Цюнхуа облаяли, едва на него не бросившись. Чу Цюнхуа
