Зимняя бегония. Том 3 - Шуй Жу Тянь-Эр

стоял, застыв в оцепенении, когда издалека стремительно подъехал автомобиль. Из машины вышел Сюэ Чжичэн, редко когда его можно было увидеть в японской военной форме: из-за выцветшего землисто-желтого цвета казалось, будто из лица его пропали все краски, брюки пузырились, еще сильнее подчеркивая его короткие ноги, теперь он был похож на японца. Сюэ Чжичэн и сам чувствовал, что форма эта сидит на нем плохо, он не выдерживал сравнения со стоящими рядом высокими и грациозными актерами, пусть и облаченными в траурные одежды, но излучавшими непринужденность. Он казался еще невзрачнее и крошечнее. Актеры чуть ли не поедали его глазами, Сюэ Чжичэн и головы не смел поднять. Прижав поплотнее козырек, он подошел к Шан Сижую. Тот по-прежнему плохо слышал, и, встав друг перед другом лицом, они молчали. Шан Сижуй ужасно стыдился начать разговор, это ведь он совсем недавно предложил порвать все отношения между ними, а сейчас, как только пробил час нужды, неужто придется ему лицемерничать? Шан Сижуй не в силах был притворяться, он лишь отступил на полшага и глубоко поклонился Сюэ Чжичэну, в этом поклоне выразив все, что таилось у него на душе. Сюэ Чжичэн как будто испугался, жар прихлынул к его щекам, сердце заколотилось, он поспешил отступить назад и поклонился Шан Сижую в ответ.

Другие не понимали, что за отношения связывают этих двоих, старший господин семьи Цзян насмешливо бросил, обратившись к толпе:

– Поглядите-ка, кланяются друг другу, как на свадьбе![110]

Услышавшие это криво заухмылялись. Благодаря бумаге за подписью семьи Кудзё, которую Сюэ Чжичэн предъявил стражникам у ворот, траурная процессия смогла продолжить путь. Из-за глухоты Шан Сижуя Сюэ Чжичэну не удалось с ним поговорить, и, не обращая внимания на обжигающие взгляды толпы, он удалился так же стремительно, как и появился, его переполняли стыд и благоговение, он думал лишь о том, как бы помочь Шан Сижую. Но слова были излишни. Стоило Сюэ Чжичэну появиться, и слухи о связях Шан Сижуя с японцами подтвердились: каким положением в обществе обладает актер, чтобы так просто вызвать к себе японского офицера? Тайная их дружба говорит сама за себя. Сослуживцам Шан Сижуя, враждебно к нему настроенным, и говорить ничего не надо было, он у всех на глазах вырыл себе яму и запрыгнул туда. Сбылась их заветная мечта, чего еще желать! Приятели Шан Сижуя, прежде за него заступавшиеся, роптали на него про себя, ведь он так оплошал: пусть даже у тебя и имеются какие-то грязные тайны, зачем раскрываешь их на глазах у всех, к чему так позориться. Только обманываешь наше доверие, значит, напрасно мы за тебя вступились. И хотя каждый из актеров тяготился собственными мыслями, в одном они были едины – в недовольстве Шан Сижуем. Когда процессия покинула город, никто не пошел рядом с ним. Шан Сижуй возглавлял процессию, а за ним тянулась пустота, да и сам он шагал быстро, точно упрямый осел, что гонится за солнцем, терпеливо снося тяготы пути. Ню Байвэнь попытался догнать его, но не успел ничего сказать, а Шан Сижуй уже показал пальцем на свои уши, мол, ничего не слышу и разговаривать не желаю, да так от всех и отмахивался. Он знал, что о нем говорят, но давно уже отчаялся объясниться.

Шан Луншэн молча подошел сзади и какое-то время шагал рядом, Шан Сижуй как будто его и не заметил, так и не повернул головы. Вина за произошедшее сегодня лежала целиком на Шан Луншэне, он не должен был втайне от брата идти на такой риск, не оставлять тому никакого выхода из этой ситуации, кроме как окончательно запятнать свое имя. Все привыкли считать Шан Сижуя своенравным и ребячливым, не слишком-то разбирающимся в людских отношениях. Но всякий раз, как случалась беда, первым без лишних слов подставлял плечо именно этот ребенок! Шан Луншэн задолжал младшему брату, и за всю жизнь ему не расплатиться; а он продолжал высокомерно лезть к Шан Сижую с поучениями. Да кто он такой, чтобы наказывать Шан Сижуя? Грудь Шан Луншэна сдавил стыд, глаза покраснели, и, откашлявшись, он заговорил все тем же срывающимся голосом, не заботясь о том, слышит его Шан Сижуй или нет:

– На сцене я талантами не блистаю и отца нисколько не виню, что все свои силы он вкладывал в Лао-эра, второго брата. В тот год Лао-эр страшно пострадал, все лекари утверждали наперебой, что ему не выжить. А с его смертью прервалась бы и театральная линия семьи Шан. К счастью, появился ты.

Взгляд Шан Сижуя дрогнул, он пытался вспомнить черты лица второго сына семьи Шан – и не мог, помнил только, что тот был маленьким паралитиком, испражнялся и писался прямо на кан, вдобавок нрав имел невыносимый: он частенько пронзительно кричал, да так громко, что вся театральная труппа не находила себе места, а если не кричал, то плакал, по-волчьи завывая. Шан Сижуй не пробыл в труппе и месяца, как второй сын Шан умер.

– Когда тебя продали в труппу, на вид тебе было года четыре, ну пять лет. Кричал ты и плакал со всей силы, пол-улицы слышало, точно петух. Когда же мы тебя умыли и стали расспрашивать, то по телосложению и лицу, по произношению и по тому, какие слова ты говорил, поняли, что малыш этот не из простой семьи. А тут ты еще «Лунь Юй»[111] и танские стихотворения наизусть зачитал! Разве не удивительно?

Удивительно! Сейчас Шан Сижуй ни одного стихотворения не вспомнил бы. Шан Луншэн отчаянно заморгал, пытаясь сдержать подступающие слезы:

– Малыш, который еще даже палочки толком держать не умел, а уже как на духу зачитывал двадцать танских стихотворений за раз. Отец ужасно обрадовался, сказал, что и память, и голос у ребенка что надо, хороший материал, чтобы вылепить актера. Купил тебя на замену второму брату. Но как погиб второй брат? Отец проломил ему поясницу своим весом во время тренировки! И это родной отец родному сыну! О том, как ты жил в труппе, заняв место умершего второго брата, и говорить нечего. Больше половины всех страданий ты принял вместо меня, будь у меня способности, второму брату не пришлось бы умирать, а тебе не пришлось бы…

Тут из глаз Шан Луншэна покатились слезы, и две слезинки этого несгибаемого мужчины потрясли Шан Сижуя, он дураком таращился на брата. Он знал, что Шан Луншэн считал себя, будучи старшим, ответственным за семью, что тот не в силах глядеть на то, как младший брат страдает сильнее