Нурсолтан - Ольга Ефимовна Иванова
Хан Менгли обвёл взглядом притихших гостей, но обратился к Хусаину:
– Мурза, вы сегодня очень бледны, беспокоит рана?
Хусаин даже не замечал, что всё ещё стоит посреди зала, невольно сжимая кулаки. В ответ на вопрос повелителя он склонил голову:
– Да, мой господин. Позвольте мне покинуть пир.
Менгли-Гирей спрятал усмешку и махнул рукой:
– Что ж, идите, мой друг, желаю вам скорейшего выздоровления.
Взгляд хана вновь обратился к невольнице. О! Как заметно она изменилась, узнав Хусаина, как загорелись глаза, затрепетала грудь. Молящий взгляд влюблённой красавицы не отрывался от мужчины, который медленно шёл к распахивающимся дверям зала. Даже в страшном сне мурза не желал видеть, как делят женщину его грёз между храбрыми воинами повелителя, не желал знать, кому достанется почётная награда, чьи руки обнимут золотоволосую Марию. Он готов был умереть здесь и сейчас, дерясь за неё с любым, но только не с решением своего друга Менгли.
– Мурза Хусаин! – Голос хана догнал его у самых дверей.
– Да, мой господин.
– Вы кое-что забыли, мой друг. Разве не вы – мой самый доблестный и храбрый воин? – Менгли-Гирей улыбнулся недоверчивым растерянным глазам Хусаина: – Эта женщина твоя, отважный мурза. Она – мой дар за преданность и мужество, за то, что во славе и изгнании ты всегда был верен мне.
Смертельно бледный Хусаин, всё ещё не веря в свершившееся, шагнул назад.
– Благодарю, повелитель… Благодарю!
А Мария, неожиданно для всех понявшая, что произошло, кинулась к нему. Словно яркая птица, раскинувшая свои крылья, она подлетела к любимому и упала в его объятия. И он прижал её к себе так крепко, словно боялся, что она ускользнёт из рук, утечёт, подобно ручейку. Под одобрительный гул голосов мурза вскинул трепещущее тело на руки и, не чувствуя боли в раненом плече, не замечая кровавого пятна, выступившего на парчовом рукаве, устремился к выходу.
Проводив взглядом друга, который покинул зал с видом счастливого обладателя самой желанной награды, хан повернулся к Эминек-Ширину:
– А теперь раскройте свой секрет, уважаемый бей, как вам удалось вырвать этот цветник у главного визиря султана Гедика Ахмед-паши?
– Всё очень просто, повелитель, – рассмеялся ширинский бей, польщённый словами Менгли-Гирея. – Мои воины оказались проворнее янычар султана. Они первыми ворвались в цитадель и нашли во дворце консула лучших красавиц Кафы, которые надеялись переждать грозу за стенами крепости. По праву победителя эти женщины добыты нами в бою, и мы не обязаны отсылать их в сераль Мехмеда II.
– А великий визирь не остался на вас в обиде?
– Уважаемый паша удовольствовался полутора тысячами юношей, которых забрали из семей горожан. Всем известно, юноши для некоторых османов предпочтительнее женщин.
Менгли-Гирей рассмеялся, а вслед за ним и все гости, до многих доходили слухи о любви главного визиря к мальчикам. Хан, прижав руку к груди, поклонился старому бею:
– В очередной раз отдаю дань вашей мудрости и щедрости. Ваш дар имел большую цену, теперь для меня он просто бесценен…
Как только ханский табиб закончил перевязку, мурза Хусаин присел на саке, где неподвижно сидела молодая женщина. Её бледное запрокинутое лицо в ореоле золотистых волос, рассыпавшихся по плечам, было словно изваяно резцом скульптора. И если бы не лёгкое биение жилки на белой шее и не дрожание влажных от слёз ресниц, то казалось бы, что женщина без сознания. Мужчина коснулся её шелковистых волос, провёл пальцем по щеке. Мария распахнула глаза, словно ждала этого прикосновения, протянула руки навстречу:
– Хусаин, – его имя лилось из её уст, словно вздох, словно одно целое, чем она жила все эти годы.
Ему захотелось прижаться к её губам и выпить своё имя до дна, но внезапная мысль остановила его. Он подумал о том, как она жила эти три года с тех пор, как была захвачена в плен, глумились ли над ней чужие руки. А может, сам бей испробовал её прелестей, а теперь отдал на потеху другим. Он стиснул зубы от одной только мысли об этом и полоснул молодую женщину таким взглядом, что Мария невольно сжалась в комок.
Хусаин поднялся и прошёлся по комнате, желая унять в себе разом вспыхнувшую ревность. А воображение всё не унималось, подливало масла в огонь и подкидывало воспоминания о недавно виденном: о пальцах хана, касающихся лица Марии жестом хозяина, об изуродованной руке ширинского бея. Как, наверно, нравилось старику гладить соблазнительное тело женщины своей скрюченной рукой, а ей отвечать на его ласки, лишь бы стать фавориткой, какой она привыкла быть всегда. Чего иного можно ждать от католички, бесстыдно расхаживающей по улицам города с открытым лицом и обнажёнными плечами? Чего иного ждать от женщины, которая в доме мужа соблазняла родственника своего супруга? Отвести её к верным воинам и бросить на потеху в награду за ратные труды! Вот чего достойна эта женщина!
Мурза повернулся к ней с пылающим от гнева лицом. Мария поднялась с саке и теперь стояла, стиснув руки на груди и тоскующим взором следя за его метаниями. Было в её лице что-то от их католической богини – Мадонны, образ которой он не раз видел в латинских соборах. Было что-то чистое и беззащитное перед его тяжёлым мужским гневом. И он не выдержал, метнулся к ней, и сомкнулись руки в одном объятии, а губы нашли друг друга, словно всю жизнь стремились только к одному, к этому всепоглощающему и безумному поцелую.
Он оторвался от неё лишь на мгновение, прошептал хрипло:
– Ты завтра же сменишь веру, и я возьму тебя в жёны.
– Моя вера там, где ты, мой любимый, – задыхаясь, ответила она.
Когда на следующий день ак-меджи-бей по секрету сообщил Хусаину, что ни одна из подаренных Эминек-Ширином женщин не была наложницей старого бея, он вздохнул с облегчением. Хотя мурза и решился назвать Марию женой несмотря ни на что, но весть, которую принёс главный хранитель ханского гарема, избавила его от терзаний ревности. А ак-меджи-бей всё не унимался,
