Нурсолтан - Ольга Ефимовна Иванова
– Благодарю вас, мой хан!
И всё же только тогда, когда прижала к своей груди тёмные головки сыновей, Нурсолтан вздохнула с облегчением.
Глава 6
В Салачике, который хан Менгли объявил новой столицей, в Мраморном зале дворца шло пиршество. Крымские карачи, вельможи, огланы, мурзы славили утверждённого турецким султаном хана Менгли-Гирея. Прислужники сбивались с ног, нося к дастархану изысканные блюда. Музыканты без устали наигрывали любимые мелодии повелителя. Стайки блистающих в своих нарядах танцовщиц игриво кружились перед многочисленными гостями. Искусный факир являл взорам веселившихся вельмож своё поражавшее воображение искусство.
В самый разгар пира поднялся беглербек. Из уважения к главе самого могущественного рода гости притихли, лишь некоторые продолжали перешёптываться. А шептались о том, что во многом благодаря Эминеку Ширинскому Менгли-Гирей вернулся на крымский трон. Это бей Эминек, устав от своеволий хана Айдера, а потом и Нур-Девлета, упросил султана вернуть на крымский трон Менгли-Гирея. Умалчивали об особом отношении Мехмеда Завоевателя к своему почётному пленнику. Многие приметили, что султанское наказание строптивого хана оказалось слишком мягким. Но и Менгли-Гирею пришлось со многим смириться, расстаться с мечтой о могущественном и неделимом государстве и признать себя вассалом османских правителей.
Эминек-Ширин заговорил не о своих заслугах, а о подарке, который хотел преподнести молодому хану. Все разом оживились, оборачивались к резным дверям, откуда должны были внести дар бея, гадали, что это будет. Сегодня Менгли-Гирею сделали немало подарков: и лучшие дамасские клинки, и кинжалы в драгоценных ножнах, парчовые халаты и книги, которыми всегда увлекался повелитель. А сейчас в проёме распахнувшихся дверей сопровождаемые чернокожими евнухами показались женщины. Их фигурки были закутаны в яркие шелка, звенели браслеты на маленьких ножках и изящных запястьях, за прозрачным муслином едва угадывались подведённые сурьмой глаза. Хан Менгли переглянулся с сидевшим неподалёку мурзой Хусаином. Восточным правителям нередко преподносили в дар невольниц, но Эминек-Ширин умел отличиться от всех необычностью своих подарков. В чём же крылась сладкая изюминка этого подношения? Может, невольницы особо искусны в танцах, или их голоса завораживают своим пением, а может, обладают они каким иным, редким даром? Ширинский бей дождался, когда в зал войдут все женщины, потянул время, загадочно улыбаясь нетерпению присутствующих, и лишь после провозгласил:
– А от меня, повелитель, примите лучшие жемчужины Кафы! Я дарю вам цвет города, который был вам когда-то дорог.
Вельможи, удивлённые, зашептались, но мгновенно оживились, когда евнухи стали срывать с женщин прозрачные покровы. Красавиц представляли одну за другой, здесь, как и провозгласил бей Эминек, был весь цвет Кафы. Дочери и жёны вельмож знатнейших генуэзских родов Гримальди, Спинола и Дория. Вдова старейшины Джованни Мария Дория в этой веренице оказалась последней. Даже среди всеобщего оживления все услышали, с каким шумом выпал кубок из рук мурзы Хусаина. Но если многие объяснили это слабостью мурзы, который был ранен при участии в недавнем набеге на черкесские земли, то хан Менгли-Гирей увидел в неосторожности друга кое-что другое. Он внимательнее вгляделся в дрожащее создание с фиалковыми глазами и копной золотистых локонов. Вдова казнённого купца пленяла своей красотой, Менгли не мог не заметить, как реагировали на её внешность гости. Но в глазах друга Хусаина светилось не просто восхищение прекрасной женщиной, а растерянность, боль и ещё… любовь.
Представление, столь эффектно разыгранное беем, подошло к концу, и повелитель поблагодарил Эминек-Ширина. Но прежде, чем женщин увели из зала, он приблизился к Марии. Синьора Дория, которая три года провела в гареме ширинского бея, давно растеряла свои высокомерные привычки, дрожащая от страха она робко взглянула на хана. А Менгли-Гирей небрежной рукой хозяина отвёл прозрачное покрывало, вгляделся в фиалковые глаза и изящный овал лица. Мурза Хусаин стиснул зубы и резко поднялся со своего места. Никто и представить не мог, что творилось сейчас в душе отважного мангыта. Три года он ничего не знал о судьбе Марии. Сначала Хусаин томился в тюрьме ширинского бея, потом вынужден был служить ему вместе со своими верными кипчаками. Его господин и друг зависел от воли и капризов стареющего султана, а сам мурза каждый день ждал смерти по приказу Эминек-Ширина. Но хан Менгли-Гирей выжил в плену беспощадного султана, казнившего своих врагов и за малые проступки, выжил и вернулся в Крым повелителем. А мурза Хусаин за эти годы стал правой рукой ширинского бея, который посылал его добывать победы в самые отдалённые земли. Но все эти годы мурза вспоминал о золотоволосой жене купца Джованни, и мучительные ночные кошмары вырывали из его груди стоны, когда он представлял её растерзанной на развалинах побеждённой Кафы. Она была слишком красива, чтобы остаться невредимой в городе, где властвовали тысячи разъярённых кровью и похотью воинов. И вот теперь она предстала здесь, на пиру, живая и ещё более прекрасная. Оказалось, все эти годы она была рядом с ним, за каменными стенами гарема ширинского бея. И теперь господин Эминек дарил её, как надоевшую игрушку, хану Менгли. Как сильно сдавливает грудь! А может это боль в раненом плече сжимает сердце и заставляет горбить гордую спину? Он ничего не мог сделать, просто стоял и смотрел, как женщину, которую полюбил в далёкой Кафе, теперь отдавали его другу и повелителю.
А хан тем временем обратился к Эминек-Ширину:
– Уважаемый бей, ваш дар щедр и великолепен, я с благодарностью принимаю всех женщин, но эту хотел бы купить.
Ширинский господин приподнял удивлённо бровь:
– Она – мой подарок, зачем вам её покупать?
– Для меня очень ценны ваши дары, достопочтимый бей, оттого и прошу назвать цену этой женщины. Готов заплатить вдвое больше лишь потому, что хочу подарить её сам. Но никогда не позволю себе передаривать ваши подарки. А вот купленную невольницу…
– Я вас понял, повелитель, – поклонился Эминек-Ширин. – Тысячи акче будет довольно.
– Что ж, – улыбнулся в ответ Менгли-Гирей, – плачу вам две тысячи.
Он сделал знак ханскому казначею, и пока тот отсчитывал монеты, Менгли-Гирей вернулся на своё место. Едва приметная улыбка всё ещё таилась на его губах, хан, казалось, и не смотрел на своего друга-мурзу, а сам примечал и его волнение, и смятение. На Хусаина, который так и не вернулся на место, уже обращали внимание. На него поглядывали все, кроме повелителя. Наконец, казначей преподнёс бею мешочки с отсчитанными монетами, сделка совершилась, и Менгли-Гирей провозгласил:
– Желаю подарить эту женщину лучшему из моих воинов. Тому, чья доблесть служила не только мне, но и уважаемому главе ширинского рода.
Хан сделал знак ак-меджи-бею[193], и
