Нурсолтан - Ольга Ефимовна Иванова
– Князь московский девять лет назад, когда вы захватили Хлынов, отправил на Казань большое войско. Он давно считает вятские земли лежащими под своей рукой. Стоит ли будить медведя в берлоге? – спрашивала она его.
Вчера хан Ибрагим так и не ответил жене и сейчас отвёл глаза от неё:
– Нам нужно решить, не будет ли опасно выступить на вятские земли сейчас?
– Отец! – Ломающийся голос сына Ильгама заставил вздрогнуть повелителя. Он не ожидал от юного солтана выступления на диване, а семнадцатилетний сын Фатимы-ханум смело вступил в речевую битву: – Из Москвы пришли вести о том, что русский князь занят заботами новгородскими. Покорить бунтующую землю не так легко. А на днях в Казань прибыли ордынские купцы, говорят, что хан Ахмат сговорился с Казимиром Литовским воевать московитов, которые давно не платили дань. Сейчас и только сейчас следует ударить по Хлынову!
Ибрагим слушал сына нахмурясь, за речами его так и угадывался голос Фатимы-ханум. Её речами говорил сын, с её слов пел извечные песни, направленные на разрыв мира с московитами. Он и сам желал этого, но не страшным бедствием войны, которая прокатится по казанским землям, как только он нарушит условия мира с русским князем. Кого тогда будут проклинать, не хан ли будет виновен во всех потерях? Во времена поражений эмиры и мурзы забывают, как они подталкивали повелителя к войне, а помнят только о разорённых поместьях и угнанных людях с их земель. Ещё больше нахмурился хан, когда улу-карачи Кель-Ахмед, выслушав речь юного солтана, добродушно рассмеялся:
– А ваш сын, мой господин, куда смелее вас!
Словно кинжалом резануло по сердцу – так легко и трусом прослыть, если будешь вечно опасаться гнева московитов, решительно поднялся с места своего:
– Всемогущие карачи, сколько воинов вы готовы выставить для похода на Вятку?
Вельможи одобрительно зашумели, заговорили разом, промолчал лишь мансурский эмир. Он давно принял сторону ханум Нурсолтан, которая после кончины Шептяк-бека осталась без союзника и верного советника.
В зиму 881 года хиджры[191] казанское войско выступило в поход на Вятскую землю. Мягкая, не морозная зима благоприятствовала походу. Но взять Хлынов в этот раз не удалось. Казаки разорили и пожгли вятские сёла и городки и отправились назад, как только узнали, что московский князь вернулся из Новгорода. Теперь следовало ожидать ответного удара, и отряды повелителя, нагруженные возами с богатой добычей, поспешили домой. Десятки тысяч пленных тянулись следом за казанскими казаками.
По возвращении в Казань хан Ибрагим получил гневное послание от великого князя Ивана, который обвинял его в нарушении мира. Весной того же года московская рать под предводительством воеводы Образца пришла из Нижнего Новгорода на казанские земли. Следом за конным войском по очистившимся от ледохода рекам приплыли насады с пешей ратью, пушками и запасами продовольствия. Обе рати, пешая и конная, подошли к столице ханства. Казань ожидала длительной осады. Но и в этот раз благосклонная природа пришла к ним на помощь. Разразившийся на Итиле шторм и сильный ветер потопили русские пушки и запасы продовольствия. Хан Ибрагим не пожелал более испытывать судьбу, запросил мира. И русский воевода, оставшись без пушек и продовольствия, решил заключить договор с ханом на прежних условиях. Войско ушло в Нижний Новгород, оно в очередной раз показало казанскому правителю свою мощь и силу. Повелитель больше не желал слушать Кель-Ахмеда. Госпожа Фатима была отправлена в имение ханум Камал, подальше от ушей юного солтана. Как напомнила эта ситуация хану Ибрагиму его собственную юность и опальную мать. Он горько усмехнулся воспоминаниям, которые вернули его в прошлое. Как был прав покойный отец, ведь он, Ибрагим, сейчас поступает так же.
Дождливым летним днём, в конце 881 года хиджры в Казань прибыло посольство из Крыма. Нурсолтан в сверкающем парчовом наряде восседала в Тронном зале рядом с супругом. Она не могла сдержать радостного стука сердца, ей донесли ещё с вечера, что посольство прибыло от хана Менгли-Гирея. Она не поверила ушам своим, и всю ночь гадала, что это означало: вернул ли крымский хан свой трон, или прислал просить о помощи?
А старший посол – бек Ак-таджи с торжественной медлительностью вручал грамоты, неспешно произносил слова приветствий, ничем не нарушал пышный церемониал, предусмотренный при дворах всех восточных повелителей. И вот, наконец, прозвучали слова, какие она ждала услышать более всего:
– Спешит сообщить мой повелитель, вам, великий хан казанский, о своём воцарении на троне отцов в Кырк-Ёре, по милости Аллаха и Тени Его на земле – султана Мехмеда II…
Речь посла была длинна и витиевата, но ханум Нурсолтан не слышала уже ничего, океан счастья, в который окунулась она сейчас, не позволил ей сразу заметить взгляда хана Ибрагима. И лишь когда она осознала, где находится, и увидела его тёмный, полный гневного презрения взгляд, очнулась. Нурсолтан спрятала счастливые глаза, да, похоже, опоздала.
В своих покоях она ожидала повелителя, сама не замечая, как нещадно разодрала в клочья недавно написанный стих. На столике лежало письмо от брата Хусаина, переданное послом, но она так и не осмелилась сломать печать мангытского рода и прочесть строки, в которых, конечно же, были вести и о Менгли. Ибрагим, как всегда, вошёл стремительно. Глухой стук дверей заставил её вздрогнуть, и она опустилась в поклоне, заранее трепеща перед его гневом.
– Вам пришло письмо, ханум? – вкрадчивым голосом спросил повелитель.
– Письмо от моего брата – мурзы Хусаина, – тихо ответствовала она, – но я ещё не прочитала его.
– Я видел вашу радость, ханум, – нарочито медленно произнёс хан Ибрагим. – Вы не могли скрыть своего счастья, потому что посольство прибыло из Кырк-Ёра, где сейчас проживает ваш брат. Вы надеялись получить вести о брате?
Она робко вскинула глаза на мужа. На его непроницаемом лице ничего нельзя было прочесть. «А может, он желает помочь мне, может, он сам думает так, как говорит?» Эта слабая мысль, подобно соломинке, за которую хватается утопающий, пришла на ум, и она согласно кивнула головой:
– Да, мой господин.
Жгучая пощёчина откинула её в угол. Нурсолтан ощутила солёный привкус крови во рту, с трудом приподнялась и села, опираясь о стену. Перекошенное от бешенства, неузнаваемое лицо мужа склонилось над ней.
– Подлая змея! Ты вползла в душу, чтобы отравлять всю мою жизнь! Ты каждое мгновение думаешь только о своём Менгли! Мне следовало убить тебя тогда же, в
