Нурсолтан - Ольга Ефимовна Иванова
Мысли, тяжкие мысли не оставили Ивана III, когда покинул он своё убежище. Так ничего и не решил московский государь, уповая на Господа одного.
Великая княгиня Московская Софья Фоминишна с утра перебирала наряды и драгоценности. Волнение испытывала необъяснимое, от чего теснилась пышная грудь и сердце колотилось не переставая. Час торжества её настал: венецианский ваятель Аристотель Фиораванти окончил Успенский собор, и в этот прохладный день конца лета 1476 года митрополит московский Геронтий при большом стечении народа должен был освятить сие богоугодное место.
Перебирая драгоценности, княгиня натолкнулась на шкатулку из слоновой кости. На бархатной подушечке лежали серьги красоты изумительной – грушевидные, золотой сканной выделки, с рядом матовых жемчужин, висевших по краям. Серьги эти с последним письмом прислала царица казанская Нурсолтан. Обе высокородные женщины и не заметили, когда официальный тон их посланий перерос в дружеский разговор, писанный на бумаге. Рождённые в разной вере и воспитанные в разных традициях, сходились они во многом, словно сёстры родные. Одна тревога объединяла их более всего: сохранение мира между своими государствами. Понимали они и сердцем, и умом своим, как невыгодна война между Казанью и Москвой, желали обе всей душой процветания городов, искусств и торговли. Софья Фоминишна ткнула шкатулку в руки девке, которая прислуживала ей:
– Эти надену. Да быстрей шевелись, криворукая, как бы не опоздать!
В приёмной великой княгини уже теснились соратники её: и греки, которые приехали с ней четыре года назад из Рима, и новые лица. Ими изобиловал двор московского государя, кто называл их дворянами, кто поместниками, указывая словом этим на причину возвышения. То были люди из незнатных родов, и они подобно боярам не могли перечислить длинный ряд своих предков, ведущих род от времён Рюрика. Великий князь Московский даровал им земли и поместья за службу верную, оттого преданность свою они проявляли в полной мере. От них Иван III не ожидал измены и подлого удара в спину, с ними чувствовал себя истинным государем. Среди них и великая княгиня Софья Фоминишна нашла себе преданных людей в противовес боярам, которые ненавидели её лютой ненавистью. Не страшны были княгине отныне шепотки знатных боярынь. Окружённая свитой жён греческих и дворянских, царила она среди них не чужеродной царевной, прибывшей из-за морей от католиков, а истинной государыней, рождённой в царском роде, и оттого достойной ещё большего поклонения.
Ближе к обеду процессия богато наряженных вельмож двинулась на Главную площадь Кремля, где возвышался пятиглавый собор, поражавший величием и красотой. Площадь уже была полна народа. Мужики стаскивали с головы шапки перед величием святыни, открыв рот, взирали на светлый храм, подобный единому камню, так соразмерен и гармоничен он был. И в одном порыве все опустились на колени, когда к тому призвал митрополит Геронтий.
Под торжественный звон колоколов вошла в храм великая княгиня Софья. Она не замечала ни мужа, идущего рядом, ни свиты, которая шествовала в почтительном отдалении. Казалось, ноги её едва касались плит собора и несли её вдоль неописуемой красоты и благолепия, внушая чувство восторга и поклонения. Созданный как образ Вселенной, собор внутри поражал воображение своей высотой, светлостью, звонностью и пространством, какого не было раньше на Руси. Расписанный великим Дионисием[190], учениками и сыновьями его Феодосием и Владимиром, собор был украшен фресками от центрального купола до нижних ярусов стен. Даже столпы, поддерживающие своды собора, изображали мучеников за веру. На иконостасе возвышалась главная христианская святыня Руси – икона Владимирской Божией Матери.
Софья Фоминишна гордилась и шептала супругу:
– Вот и воздвигнут святой храм, мой государь. Как придёт конец игу ненавистному, в стенах храма отметим молитвами благодарственными величие рода твоего, великий князь.
Было в голосе жены что-то пророческое, словно предвидела она и будущие битвы и будущие победы, и перекрестился князь Иван III, тая в душе своей надежды, и поклонился трижды святым иконам.
Глава 4
Терпению хана Ибрагима настал предел. Всё чаще на заседаниях дивана улу-карачи поднимал вопрос о набегах казанцев на соседние земли.
– Я не узнаю вас, повелитель, – с ядовитой иронией говорил Кель-Ахмед, – ещё несколько лет назад вы рвались в битву, укажи вам только врага. А нынче пошёл восьмой год, как ваша сабля мирно дремлет в ножнах. Вы копите воинскую силу, ваши наёмные отряды превысили количество воинов казанских карачи. Но ханские казаки целыми днями играют в кости вместо того, чтобы прославлять нашу землю в славных победах!
Хан Ибрагим ничего не мог ответить на резкие слова улу-карачи, хотя и знал, что сильней всего двигало могущественным вельможей. Ни слава ханства Казанского беспокоила его, а то, что невольничий рынок Казани опустел. Иссяк источник бесперебойной поставки пленных с приграничных земель, и ширинский эмир терял богатый свой доход. Карачи Ахмат-Аргын печально качал головой, он тоже был заинтересован в поставке пленных, а больше всего в дорогой пушнине, которая приходила с Вятки. Но вятские земли отложились от Казанского ханства, как только почувствовали за своей спиной поддержку московитов. И дерзкие вятские ушкуйники уже не раз проходили по Итилю на своих судах, грабили прибрежные селения. Ныне казанский хан не осмеливался напасть на великое княжество Московское, но вятские земли, которые он захватывал девять лет назад, следовало вернуть обратно.
Ибрагим покосился на Нурсолтан-ханум, она восседала на своём месте, словно каменная. Ему знакома
