Шляпа Вермеера. XVII век и рассвет глобального мира - Тимоти Брук
В нашем западном мире, где он рожден и взращен,
Храбрый Схаутен не мог обрести покой; его сердце пылало,
Побуждая искать и идти по пути, что вперед устремлен.
Поэт мог бы оплакивать смерть храбреца Схаутена, потерпевшего неудачу на пути в родной Хорн, но нет. Он отмечает гибель моряка как большой успех, кульминацию жизни, которую тот выбрал для себя.
Тогда становится ясно, что лежит он в мире своих желаний,
После долгих странствий по свету. О великий и нетерпеливый разум,
Пребывай в благословенном покое!
В XVII веке смерть вдали от родины виделась не изгнанием Схаутена, а обретением постоянной обители в мире, о котором он мечтал. Если бы когда-нибудь Схаутен устал от Мадагаскара, конечным пунктом его путешествия стал бы не Хорн, а рай.
…И все же, если вдруг душа откажется,
Томиться взаперти в узком заливе Антунгила,
Тогда (как и в земной жизни, когда бесстрашно выбрал ты,
Неведомый канал в морях, что разделяют Запад и Восток,
Опережая солнца бег на целый день и ночь,
Ты вознесешься ввысь, на этот раз выше солнца.
И обретешь на небесах надежду и покой.
В XVII веке людьми по обе стороны земного шара владело горячее стремление пройти «по неизведанному каналу в морях между Востоком и Западом»; сократить это некогда непреодолимое расстояние через путешествия, контакты и новые знания; заложить место рождения мира своей мечты. Этот огонь полыхал в сердцах людей XVII века. Не все были в восторге от беспорядка и неурядиц, порожденных страстью великих и нетерпеливых умов. В 1609 году китайский чиновник жаловался, что вихрь перемен в конечном счете приводит к тому, что «богатые становятся богаче, а бедные становятся беднее». Даже у Виллема Схаутена, возможно, возникали сомнения по поводу целесообразности всей этой затеи, когда он лежал на подвесной койке, погружаясь в небытие. Но в водоворот движения было втянуто множество людей, которые верили, что они тоже могут опередить бег солнца. Их мир — а он быстро становился нашим миром — уже не мог быть прежним. И неудивительно, что художники, привязанные к дому, такие как Ян Вермеер, улавливали проблески перемен.
2
ШЛЯПА ВЕРМЕЕРА
У Вермеера наверняка было несколько шляп. Никаких документальных упоминаний об этом не обнаружено, но ни один голландец его возраста и статуса не появлялся на публике с непокрытой головой. Присмотритесь к фигурам на переднем плане «Вида Делфта»: у всех, и у мужчин, и у женщин, на голове шляпы или другие головные уборы. Бедняк довольствовался войлочной шляпой, известной как клапмутс, но те, кто побогаче, щеголяли в шляпах наподобие той, что на картине «Офицер и смеющаяся девушка» (илл. 2). Не стоит удивляться при виде офицера в роскошном головном уборе в помещении. На полотнах Вермеера мужчина с непокрытой головой обычно изображен за работой: это учитель музыки или ученый. Ухажер же не появляется без шляпы. Обычай, согласно которому мужчины снимали шляпу при входе в здание или при встрече с женщиной (почти забытый сегодня), в те времена еще не соблюдался. Европейский джентльмен обнажал голову только перед своим монархом, но, поскольку голландцы гордились тем, что не кланяются ни одному монарху, и презирали тех, кто поступал иначе, шляп они не снимали. Вермеер носит шляпы в двух сценах, где изображает самого себя. В образе музыканта на картине «Сводница» он появляется в экстравагантном берете, ниспадающем почти до плеч. В «Аллегории живописи», написанной десять лет спустя, на нем куда более скромный черный берет, даже тогда служивший отличительным знаком: художника.
Вермеер исполнял и другие социальные роли, которые требовали определенной одежды. Он состоял в гражданском ополчении Делфта и с гордостью носил престижное звание «меткого стрелка», хотя вряд ли умел обращаться с огнестрельным оружием — во всяком случае, никаких свидетельств тому нет. Пика, нагрудник и железный шлем указаны в описи имущества, которую жена, Катарина Болнес, составила после его смерти, подавая заявление о банкротстве. Но там не значится ни ружья, ни военного костюма. Судя по многочисленным портретам того периода, на которых изображены голландские джентльмены в таких костюмах, ему понадобилась бы большая фетровая шляпа, как у военного на картине «Офицер и смеющаяся девушка». Берет выглядел бы легкомысленно, железный шлем носить неудобно, да и надевали его только в бою. Участие в гражданском ополчении подразумевало определенный социальный статус, который нужно было подчеркнуть соответствующей одеждой, так что у Вермеера наверняка имелась шляпа, как на картине «Офицер и смеющаяся девушка».
Однако мы не знаем, принадлежала ли та шляпа Вермееру. В посмертной описи она не значится, но, поскольку шляпы такого фасона стоили дорого, а Катарине отчаянно не хватало денег, она вполне могла продать эту вещь в течение двух с половиной месяцев после смерти мужа и до подачи заявления о банкротстве. Что известно доподлинно, так это то, что в семье был шляпник. Дирк ван дер Минне, тот самый дядюшка, чьи сын и двое внуков пребывали в Ост-Индии на момент оглашения его завещания в 1657 году, был валяльщиком и шляпных дел мастером. Возможно, дядя Дирк изготавливал шляпы для Вермеера. И не исключено, что одну из них мы видим на картине «Офицер и смеющаяся девушка».
Шляпа и станет дверью, открывающейся внутрь этой картины, но прежде бегло рассмотрим само полотно. Что мы видим? Пышно одетый офицер в алом камзоле, изображенный преувеличенно крупно (эффект визуального искажения, излюбленный прием Вермеера), ухаживает за красивой молодой женщиной (полагаю, перед нами Катарина). Сюжет сцены может показаться сугубо частным, но он прочно принадлежит эпохе Вермеера, поскольку дает почти полное представление о новых правилах этикета, ретуширующих общение молодых мужчин и женщин
