Нурсолтан - Ольга Ефимовна Иванова
Фатима-ханум не отводила взгляда от задумавшейся Камал-ханум. По одутловатому лицу старой женщины пробегали отблески разноречивых мыслей, они то озаряли на миг лицо улыбкой, то хмурили редкие брови и морщинистый лоб. А Фатиму-ханум беспокоило другое, – не мысли, проносившиеся в голове матери Ибрагима, а её постаревшее лицо. Не прошло и семи лет, как умер хан Махмуд; тогда Камал-ханум была миловидной и привлекательной женщиной. Когда, в какой неуловимый миг превратилась она в старуху, пугая своим видом молодую сноху? Фатима-ханум принималась считать свои года и умолкала расстроенная. Короток ты, женский век, быстротечна молодость и красота! Она не выдержала, поднялась со своего места, направилась к зеркалу. А оно, не кривя душой, показало и располневший после многочисленных родов стан, и далеко не юный овал лица. Если и осталось что-то прекрасное у первой жены хана Ибрагима, так это чёрные косы, опускавшиеся до пят. Помнилось ей, любил молодой солтан гладить этот благоуханный водопад, покрывавший юную жену, сквозь мягкий шёлк волос нащупывал тугие женские округлости, сжимал её в сильных объятиях до хруста в костях. Вздохнула Фатима-ханум, отвела глаза от зеркала. «А красоту Нурсолтан не берёт ни время, ни рождение ребёнка», – подумала с внезапно вспыхнувшей злостью.
– Досточтимая Камал-ханум, – произнесла вслух, отрывая старую женщину от привычных дум. – Вы всегда были для меня светочом разума и источником мудрости. Как же мне привлечь внимание повелителя, если он до сих пор навещает Нурсолтан? Табибы не считают посещения хана опасными для ребёнка, и пока ханум вступит в эту пору, сколько дней ещё пройдёт.
– О, это легко исправить, дорогая.
Камал-ханум хлопнула в ладони. Прислужницы вбежали одна за другой, склонились перед госпожой.
– Исфирь, подойди ко мне, – престарелая госпожа поманила пальцем маленькую желтолицую женщину.
– Это Исфирь, – обратилась она к Фатиме-ханум, – она – иудейка, очень искусная знахарка и травница. Ей известен состав трав, во власти которых вызвать у человека сильное недомогание. Такое недомогание часто случается с женщинами, ожидающими ребёнка. Пока в питьё Нурсолтан будет подмешиваться этот напиток, она не встанет с постели. А мой сын далеко не суфий[152], он не будет сидеть около постели больной жены, придёт время, и ему захочется пригласить на своё ложе другую женщину.
Фатима-ханум нахмурилась:
– Но уважаемая ханум, гарем вашего сына полон наложницами, каждая из которых из кожи лезет – только бы попасться на глаза повелителю. Он заменит Нурсолтан какой-нибудь смазливой девчонкой, а моё ложе останется пустым!
– Фатима, – строгим голосом произнесла Камал-ханум, властным жестом руки она отослала служанок прочь. – До чего ты неразумна! Мы добиваемся, чтобы мой сын изменил свою политику, чтобы он последовал моим мудрым советам, а для этого совсем не обязательно предаваться утехам любви. Все эти безмозглые дурочки из гарема могут сменять одна другую, для того они и едят ханские лепёшки, чтобы исполнять свои обязанности. Ты же его первая жена, ты – мать его наследника. Теперь, когда Нурсолтан не сможет посещать заседания дивана, ты займёшь это почётное место. И клянусь, ни на одном заседании ты не будешь молчать. Я хочу, чтобы твой голос не умолкал, хочу, чтобы он лился в уши моего сына даже против его воли.
– Но чего мы добьёмся этим, госпожа?
– О, очень много! Если человеку твердить всё время «халва, халва», а засовывать в рот лепёшку, он вскоре уверует, что и в самом деле ест халву! А когда вместе с тобой об этом же будет говорить улу-карачи Кель-Ахмед, то лепёшка превратится в халву гораздо быстрей!
Камал-ханум, довольная своим сравнением, рассмеялась. Но внезапно посерьёзнела и добавила:
– Самое главное условие: хан не должен все эти месяцы видеть Нурсолтан! Одно слово змеи, и он пойдёт её дорогой.
– Ханум, – в задумчивости прошептала Фатима-ханум, – а что если ваша невольница Исфирь приготовит более действенный отвар, который уложит Нурсолтан в постель навсегда, а может и…
Фатима-ханум и договорить не успела, как звонкая пощёчина обожгла её щеку. Ничего не понимая, она отступила на шаг от разъярённой Камал-ханум.
– И думать не смей, – прошипела мать Ибрагима, – эта женщина носит в своём чреве моего внука, и я не позволю никому причинить ему вред! Достаточно и того, что мы придумали. Ступай!
И Камал-ханум указала старшей снохе на дверь.
– Не будет по-вашему, – зло шептала Фатима-ханум, потирая всё еще горевшую щёку.
Конечно, теперь, после слов матери Ибрагима, она едва ли осмелится приказать отравить соперницу. Но она не смирится с решением вдовствующей ханум уложить в постель хана наложниц. Кибитка тащилась по пыльной дороге, подпрыгивала на ухабах и кочках, и каждый очередной толчок только прибавлял злости и решимости Фатиме-ханум. Она сегодня же вечером привлечёт на свою сторону главного евнуха. И сегодня же Исфирь отнесёт свой напиток старшей служанке Нурсолтан – Жиханаре, хранившей в своё время верность Сэрби-ханум, а после и ханум Камал. За кошель, наполненный серебряными диргемами, Жиханара найдёт способ, как подливать травяной настой в напитки госпожи. Фатима-ханум теперь мечтала только об одном: скорей добраться до гарема, где в ближайшие дни должно было развернуться поле её битв и сражений. Великих битв, из которых она должна выйти победительницей.
Завоевать вновь внимание повелителя Фатиме-ханум помогло новое увлечение хана. Всё чаще вечерами, оставаясь один, Ибрагим стал прикладываться к кальяну. Вдыхая сладковатый дурманящий дым, повелитель улетал в блаженные дали к ещё неисполненным мечтам. В один из таких вечеров целая стайка гибких, смуглых танцовщиц проникли в обитель его покоя. Они кружились в танце, покачивали соблазнительными бёдрами, протягивали к нему руки, и хан почувствовал, как он одинок и как ему не хватает женского тепла. Он и не понял, в какое мгновение это желание исполнилось, явило перед его взором женщину в просвечивающихся прозрачных одеждах. Женщина была так загадочна, так ласкова и нежна с ним, что повелитель позволил увлечь себя на ложе любви. Утром же он проснулся в покоях своей первой жены
