Сююмбика - Ольга Ефимовна Иванова

не могла общаться с внешним миром. На реке городецким татарам удалось захватить посольство эмира Тебенека, которое направлялось в Бахчисарай. Эмира и его людей пленили и увезли в Москву. Разгневанный Сафа-Гирей собрал диван и отдал распоряжение готовить к зиме новый поход на земли урусов. Высший совет с решением хана согласился, и повелитель, успокоившись на том, позволил себе предаться земным радостям.

В гареме его несомненной фавориткой оставалась привезённая из похода русская жена. Труднопроизносимое имя Анастасия сменили на Фирузу[88], что соответствовало цвету прекрасных глаз, пленивших господина. Но, несмотря на открытое увлечение повелителя новой женой, обитательницы гарема примечали, что старшая госпожа, как и прежде, царит в сердце и мыслях Гирея. Отложив накопившиеся государственные дела, хан на следующий же день по прибытии в Казань отправился на берег Итиля к Сююмбике. Одно обстоятельство радовало в те дни злорадствующих соперниц: повелитель повёз к ханум не только богатые дары, но и свою новую жену.

А Сафа-Гирей спешил представить глазам любимой своё приобретение – женщину, несомненно, красивую и достойную соперницу. Он желал вызвать ревность в сердце старшей госпожи, но жестоко ошибся. Если ревность и уколола ханум, она того не показала и с достоинством приняла у себя младшую жену. Теперь хан Сафа испытывал куда более жестокие муки, когда наблюдал из окна имения, как две прекрасные женщины прогуливались по саду. Красота их, казалось, дополняла друг друга, и сердце повелителя разрывалось между ними. Обладая Фирузой, он с неутолённой жаждой желал сжимать в объятьях Сююмбику. Но двери покоев старшей жены оставались закрыты для него, и молодому хану было досадно сознавать, что помехой тому является его собственный не родившийся ещё ребёнок.

Следующей ночью Сафа-Гирей пожелал остаться один. Он не спал, лёжа в постели, бродил несмыкающимся взором по тёмному сводчатому потолку. В одной из комнат этого дворца спала нежная и лёгкая, как облачко, женщина, добытая им в грязи похода. Что мешало ему постучать рукой господина в дверь, которую, он знал, ему с радостью отворят? И ночь стала бы короткой, наполненной до самой зари поцелуями и наслаждением, какое он неизменно получал, обладая обольстительным и покорным телом русской княжны. Но всякий раз перед глазами вставала другая женщина, столь же мирно спавшая в соседних покоях, и её лицо, сводившее его с ума. Кровь забила толчками в голове, Гирей сел, резко подтянув под себя ноги.

– Что с того, что я – хан? Я повелеваю тысячами, правлю огромными землями, владею десятком красивых женщин, а не могу исполнить одного желания. Я желаю эту женщину, схожу с ума от невозможности обнять её, а она спокойно спит, равнодушная к тому, провожу ли я эту ночь один или в забавах с Фирузой. О Сююмбика, где же твоя любовь, о которой ты твердила мне раньше? Почему не явишься в мои покои и не потребуешь своего места?!

Резкие слова звучали под высокими сводами, отдавались в каждом уголке. Повелитель с силой сжал кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладонь. «Любовь к женщине острее крюка, она обжигает сильней пламени, она – стрела, вонзающаяся в сердце мужчины!» Гирей откинул прочь стёганое покрывало, ступил босыми ногами в прохладу ковров, он спешил из комнаты, в которой устала метаться измученная душа. В коридоре замер, разглядев в свете ночника прикорнувшего у двери ханум евнуха. Как же он будет смешон, если примется стучать в эти захлопнутые двери! Хан замер, раздираемый противоречиями, и не успел отпрянуть в темноту, когда из приоткрывшейся двери неслышно выскользнула служанка. Невольница казалась озабоченной, а увидев повелителя у дверей госпожи, распахнула рот от удивления. Сафа-Гирей нахмурился, властным жестом подозвал девушку ближе:

– Что ты делала так поздно в покоях ханум?

Служанка поклонилась, торопливым шёпотом доложила:

– Госпожа не отпускала меня, она только что заснула.

– Но скоро рассвет! – Сафа-Гирей был удивлён и всем своим видом требовал объяснений. – Ханум больна или есть другая причина для бессонницы?

Невольница дрожала под его грозным взглядом, разрываемая между преданностью госпоже и гневом господина:

– Смею ли я говорить, повелитель?

– Говори! – приказал он.

Девушка обречённо кивнула головой:

– Да простит меня Аллах, ханум плакала, мой господин. Она плачет уже вторую ночь с тех пор, как вы привезли в имение Фирузу-бику, ей кажется, что больше никогда вы не полюбите её.

Он не знал, что обрушилось на него с такой силой – облегчение, жалость и нежность к любимой или нечто другое – огромное и необъяснимое. Невольница всё ещё стояла, склонившись, хан потянул её за руку:

– Пойдём, поможешь мне одеться.

Из комнаты они спустились в сад. Девушка послушно брела следом. Сафа-Гирей рвал розы, не замечая, как мелкие шипы цеплялись за одежду, ранили кожу до крови. Он протянул охапку ничего не понимающей служанке:

– Ты будешь молчать о разговоре, который был между нами. Но я желаю, чтобы утром в этих цветах утопало ложе госпожи.

Круглое лицо девушки просияло улыбкой:

– Слушаю и повинуюсь, повелитель!

Наутро Сююмбику разбудил нежный запах роз. Служанка докладывала, что повелитель отбыл на рассвете в Казань и оставил ханум то, что собирал ночью. Пальцы молодой женщины в задумчивости скользнули по атласным лепесткам, извлекли маленький свиток: «Я провёл всю ночь в саду, борясь с шипами этих прекрасных творений Всевышнего. Любимая, пусть же мои старания вызовут улыбку, а не слёзы!»

Глава 17

Фатима-ханум со своей свитой прибыла в поместье старшей госпожи в середине последнего месяца лета. Жара, мучившая всех, спала, и стояли тёплые спокойные дни. Воздух был напоен ароматом ещё не отцвётших летних цветов и уже распускающихся осенних, а в прозрачной синеве легче пуха порхали паутины, блестевшие в лучах нежаркого солнца.

– Осень будет долгой и тёплой! – наблюдая за ними, изрёк Джафар-ага. Он прогуливался по дорожкам сада вслед за чинно беседующими ханшами. В эти дни, пока Фатима находилась в гостях у его любимой госпожи, главный евнух впервые позволил себе расслабиться, понаблюдать за природой. Это вовсе не значило, что Джафар-ага оставил свои подозрения, он по-прежнему обвинял мать наследника в чёрных замыслах. Но донесения соглядатаев сводились к одному: в этот приезд Фатима-ханум и в самом деле желала примириться со старшей госпожой. Ага безмолвно присутствовал при бесчисленных обсуждениях нарядов, красочных тканей, разглядывании драгоценных камней, рассуждениях о поэзии и всего прочего, что обычно составляло светскую беседу двух высокородных женщин. В этот же раз беседа ханш свернула на обсуждение дел в гареме. Фатима поведала о том, чем заняты её сыновья и дочери Алимы, Сююмбика с улыбкой внимала ей.