Раскольники - Владислав Клевакин
– Дни твои считаю, протопоп, – ухмыльнулся воевода. – Каждый шажок – день, разворот – полдень.
– Может, супруге моей Настасье Марковне письмо передашь, аспид, грех свой замолишь?
– Вот еще! – фыркнул Неелов.
Услышав про письмо, Яков Хлыстов помрачнел. Он хорошо помнил, с чем к нему лихая ватага в канун Рождества приходила. Знать, и его измене черед пришел. Хотя какая уж тут измена. Ранее-то Аввакумовы письма самому государю передавали, а последние письма воевода запретил. Хулы напрасной много протопоп на государя возводит, а он все же помазанник Божий. И не попу раскольному его укорять.
Тогда, после Рождества, Яков твердо решил, что ежели Аввакум родным весточку отправит, то возьмет он грех на душу. Не за-ради попа страдает – за семью. Хлыстов приосанился и крепче прижал руки к полам кафтана.
Неелов сердито посмотрел в сторону караульных и, сложив руку в кукиш, протянул ее в сторону Аввакумова узилища.
– Шиш тебе, протопоп! Впредь язык за зубами держать будешь.
Хлыстов выдвинулся немного вперед и осторожно спросил:
– Жечь письма-то Аввакумовы?
Воевода, заметив интерес караульных к этому делу, шагнул к строю и строго произнес:
– До высочайшего изволения. – Он утер нос и пробурчал: – Проще сказать, царь сам, ежели надо, за письмами пошлет.
– А ежели не пошлет? – поинтересовался другой караульный.
Воевода крякнул от неожиданности. Он, широко шагая, направился в конец строя караульных и остановился напротив молодого рыжего стрельца. Караульный тут же потупил взор и втянул голову в плечи, но воевода быстро вытянул ее обратно, ухватив караульного за ухо.
– Ежели царь не пошлет, так и не надо. Письма от еретиков не брать. Никаких.
– Да у них и бумаги-то нет, – вступился за молодого караульного Яков.
– Тем лучше! – ухмыльнулся Неелов. – Ежели потребуется, то государь сам изволение даст доставить перо и бумагу для ответа.
Из сруба послышался хриплый кашель. Воевода обернулся.
– Один из них очень болен и до лета не протянет, – разочарованно произнес он.
– Аввакум, – предположил Яков.
Неелов безразлично махнул рукой.
– Какая, к черту, разница кто! – прошипел он в завершение.
– Я докладывал тебе, ваше благородие, что у узников очень плохие условия, – выпалил Хлыстов.
Воевода и сам видел, собственными глазами, что камеры узников топили вешние воды. Воздух был затхлый и сырой. Заболеть чахоткой в таких условиях было раз плюнуть. Сам Хлыстов и другие караульные удивлялись, как долго держатся эти узники в своих подземельях, но указ государя был твердый: держать узников в строгости, пока не раскаются. Раскаиваться никто не собирался: ни полуслепой инок Епифаний, ни поп Лазарь, ни дьякон Федор. Куда уж там до самого протопопа Аввакума.
Для раскольников-еретиков, коими их окрестило каноническое священство по указу царя, протопоп Аввакум являлся духовным лидером. Глыбой, из которой состояли столпы старой веры.
Для Якова, как человека служивого, раскол в церкви прошел стороной. Велит пустозерский поп знамение крестное тремя перстами класть, значит, тремя. Хлыстов не задавал лишних вопросов касательно догматов церкви и домашним велел помалкивать и делать, как он велит. Так и свыкся Яков.
Воевода ревностно осмотрел кафтаны и оружие караульных. Пустозерск хоть и дыра дырой, однако стрельцы – люди государевы и службу несут. Чтоб ни дырочки на кафтане. Сапоги справные были, салом мазаны. И за оружием особый уход, чтобы ни пылинки, ни грязинки не было. В берендейках запас пороху в меру имелся и пули. Сабля начищена и сверкала, словно купола московских соборов.
Неелов, замечтавшись, громко крякнул. Ведь кончится когда-то и его ссылка. Встанет он на Соборной площади и трижды в ноги Ивану Великому поклонится во избавление. Но воевода Неелов где-то в глубине души своей понимал, что, пока живы его подопечные, которых он бережет пуще ока, не видать ему Москвы златоглавой. Может, и царь нынешний Алексей Михайлович Богу душу отдаст. Тогда можно написать прошение его сыну Федору Алексеичу. Поведать о своей судьбе горемычной, службе тяжелой, но верной. Неелов тяжело вздохнул, вновь махнул правой рукой и направился к выходу из острога.
Нести караул сегодня смена Хлыстова, а протопоп, как назло, в оконце руку с письмецом тянул и с воеводой за него лаялся. Меж тем в дыру под воротами пролезла рыжая собачонка. Осмотревшись по сторонам, псина подняла ногу и осквернила столбы ворот. Сперва левый, затем и правый. Сделав свое грязное дело, псина начала принюхиваться. Яков осторожно снял с плеча пищаль. Всыпал в замок порох и прицелился. Одно мгновение, и псина будет елозить ногами по грязной земле, скуля и вылизывая с раны кровь.
– Никак тварь Божью стрелять собрался? – раздался голос протопопа.
Хлыстов опустил пищаль вниз, не выпуская из вида псину.
– Чего ж не стреляешь? – повторил тот же хриплый голос.
Хлыстов повернул голову на голос.
– Тебе что с того? Ворота псина твоя осквернила! – рявкнул Яков.
– Так что ж с ворот тебе? – прохрипел Аввакум. – Царь ваш веру отческую осквернил Манассия.
Кто такой Манассия, Яков Хлыстов не знал. Аввакум уловил смятение разума караульного.
– Ну, чего молчишь?
Хлыстов дернулся.
– Не знаю я никакого Манассия! – рявкнул злобно Яков.
Настроение стрельца улетело куда-то высоко в весеннее небо. Тяжело вздохнув, Яков разрядил пищаль и повесил ее обратно на плечо.
– Вот то-то же, что не знамо, – не унимался Аввакум. – Писание Святое как решето читал. Тут прочел, а тут забыл.
Хлыстову стало немного стыдно за себя как за примерного христианина.
Воевода Неелов предупреждал караульных: с узниками разговоры не вести. Особенно стеречься бесед с протопопом. Елеем сладким уши так зальет, что забудешь, как мать родную звали. Силищу слов такую протопоп Аввакум имел, что за ним народ босым хоть в снега сибирские пойдет.
У срубов, где сидели узники, полезла первая зеленая трава, бревна, что выглядывали из-под земляной насыпи, начали просыхать. Псина, лукаво пробравшаяся в острог, видимо, решив не искушать судьбу, осторожно гавкнула на караульного и исчезла в той же дыре под воротами.
– Может, жрать чего хочешь, протопоп? – поинтересовался Яков.
– Дотерплю, чадо, – прохрипел голос Аввакума. – Не тебя ли стрельцом Яшкой в Пустозерске кличут? – поинтересовался Аввакум.
Сердце у Хлыстова дрогнуло. Или в самом сердце, а может, еще где. Яков этого и сам не понял. Только передернуло его хорошо. «Сказать, что не я Яшка? – подумал Хлыстов. – Так от него не утаишь. А, была не была». Хлыстов махнул рукой.
– Ну я Яков Хлыстов! – громко произнес он. – Тебе по какой надобности?
В других срубах зашевелились оставшиеся узники. Захрипели, закашляли. Приникли к оконцам камеры.
– Хочу через тебя весточку в Мезень послать, – продолжил Аввакум.
– К семье? – с сомнением осведомился Хлыстов.
– К семье, к Настасье Марковне.
