Сююмбика - Ольга Ефимовна Иванова

слуги, танцовщицы, музыканты и наложницы. Неповоротливые кибитки часто застревали в непросохших после недавних дождей колдобинах и безнадёжно отставали от ханских тысяч. На привалах женщины капризничали и плакали, жаловались на грязь, синяки на теле от постоянной тряски, так что эмиру вместо желанного отдыха и наслаждения доставались одни беспокойства. Вот и сейчас Сафа-Гирей приметил отсутствие в длинной веренице обоза кибиток, раскрашенных яркими узорами, – значит, наложницы Ахмеда-Аргына снова отстали где-то в пути. И просьба эмира, прозвучавшая несколько вызывающе в его устах, была продиктована тревогой за женщин:

– Не пора ли, повелитель, сделать привал на ночь, мы все выбились из сил.

Сафа-Гирей уже приготовил резкий ответ, да вовремя остановился. Не следовало сейчас ссориться с одним из карачи, не настолько крепко стоит его трон, чтобы наживать врагов по столь пустяковому поводу.

– Уважаемый эмир, мы отправились в военный поход и сейчас идём по земле врага. Пока разведка не донесёт, что наш отдых пройдёт в безопасности, мы не прервём свой путь. К тому же юртджи ещё не нашёл подходящего места для привала, вы должны понимать, Ахмед-Аргын, отряды не могут остановиться в чистом поле. Нужен лес, чтобы набрать хвороста для костров, и водоём, чтобы и вы смогли смыть пот и пыль.

В последних словах хана явно прослушивалась издёвка, которую Сафа-Гирей просто не в силах был сдержать. Казалось смешным объяснять знатному отпрыску Аргынов простые вещи, известные самому последнему воину. Но несчастный карачи не заметил иронии господина, шумно отдуваясь, он отёр обритую вспотевшую голову расшитым шёлком платком:

– Скорей бы, повелитель, и в самом деле не мешало бы испить свежей водички и помыться. Мои слуги везут с собой большой чан, если пожелаете – можете воспользоваться им.

– О! Благодарю, эмир! – Хан раздражённо хлестнул коня. Уже уносясь прочь к головному отряду, он крикнул: – В моём походном шатре нет наложниц, ни к чему мне и купания!

«Как только терпит Земля Казанская подобных болванов в своём диване? Пожалуй, из всех четверых карачи только эмир Булат-Ширин достоин своего звания! – думал Сафа-Гирей, наслаждаясь быстрой скачкой. – Но он мой враг, пусть затаившийся, но враг!»

Это Сафа-Гирей чувствовал всем нутром, он не забыл своего изгнания из Казани с беременной Фатимой и горсткой верных крымцев. Но враг Булат-Ширин вызывал уважение, был настоящим воином, умным дипломатом, мудрым соправителем. Остальные потомки знатных ордынских родов, по традиции заседавшие в диване, вызывали у Гирея одно презрение.

Впереди замаячила кромка леса. Оттуда, рассыпавшись по полю, к хану быстро приближались нукеры его личной охраны, уходившие в разведку вместе с подчинёнными юртджи. Молодой оглан Кучук, любимец повелителя, что-то громко прокричал на скаку. Налетевший ветер унёс половину слов, но Сафа-Гирей его понял: место для привала найдено. Повелитель вскинул руку и дал команду остановиться. Тут же вдоль извивающихся длинной вереницей отрядов полетели крымцы, передавая на ходу ханский приказ.

Глава 14

Сафа-Гирей едва уловимым движением сильного тела взлетел на жеребца, хлестнул нагайкой и, гикнув, ворвался в самую гущу сражающихся воинов. Нукеры едва поспевали за ним, а хан пьянел от бешеной скачки, запаха крови, предсмертных криков и воплей ярости. Он взмахнул саблей и даже не успел увидеть, как полетела голова несчастного, а уже устремился к следующему нёсшемуся на него дружиннику. Он весь отдавался битве и исступлённо рычал от нечеловеческого возбуждения. Гирей поздно заметил выскочившего откуда-то сбоку противника, едва успел повернуться на коне, и увидел, словно в замедленном сне, могучего воина, закованного в кольчугу. Богатырь мчался прямо на него, в вытянутой вперёд руке древко крепкого копья, остриё его нацелилось на казанского правителя и уже готовилось ужалить, нанести роковой удар. В тот миг крымец ощутил, как дохнуло леденящим гибельным холодом, и сам всадник уподобился ангелу смерти Джебраилу, неумолимому и неизбежному. Глаза закрылись сами собой, и, хотя рука тянула щит на грудь, повелитель предвидел, как эта ненадёжная защита разлетится вдребезги под мощным ударом копья.

Он не видел вынырнувших из самой гущи сражения казанских воинов, а они ринулись наперерез дружиннику. Со страшным треском сшиблись копья, острый наконечник одного из них с хрустом пробил кольчугу и вошёл в тело русского богатыря. Спасители хана, развернувшись, уже мчались обратно к Сафа-Гирею. Теперь он разглядел их – то был вездесущий ловкий Кучук и, к удивлению повелителя, бек Тенгри-Кул. Оглан и бек окружили хана с двух сторон и, отчаянно отбиваясь саблями, принялись теснить повелителя за пределы поля. Вскоре они оказались в тылу сражения.

Кучук ухватил поводья ханского жеребца, склонился к лицу Сафа-Гирея:

– Мой господин, не дело повелителя – махать саблей! Вы – наша голова, а голова должна командовать и управлять.

Сафа-Гирей сердито выдернул поводья у нукера. Кучук, конечно же, прав, ещё дед Менгли-Гирей учил малолетних внуков, что хан должен находиться на возвышении и оттуда наблюдать за битвой, изучать слабые и сильные стороны противника и высылать подмогу в нужные моменты. И покойный аталык любил повторять: «Превосходный воин никогда не разгневается. Военачальник не примется махать саблей, а будет управлять своими воинами разумно, и тогда победа придёт в стан мужественного и мудрого». Юный Сафа обещал следовать поучениям, но сейчас не выдержала горячая кровь – оттого и ринулся в битву, оказавшись на волосок от гибели.

Хан пришёл в себя, отдал распоряжения сгрудившимся вокруг тысячникам и направил коня на холм, возвышавшийся неподалёку. Оттуда он оглядел всю картину сражения. Противники схлестнулись ещё утром, а в этот час солнце стояло высоко, освещая большое поле, где шла битва. В русском тылу во главе запасных отрядов богатым убранством одежды и алыми шёлковыми плащами выделялись два знатных князя. Один из них, по-видимому, и был именитым костромским воеводой. Гирей зорко вглядывался вдаль, пытался подсчитать, сколько у врага ещё сил, а заодно припоминал подробности встречи двух войск.

Урусы ждали казанцев на этом поле, хотя видно было, на битву собрались наспех. Мало кто из воинов был одет в кольчуги, да и вооружение у ратников оставляло желать лучшего. Подготавливая казанцев к решительной схватке, имамы прочитали утренний намаз. Слова молитвы лёгким гулом вознеслись в прозрачный утренний воздух, умиротворяя души верующих и готовя их к смирению перед решением Всевышнего: «О Аллах, Владелец этого исполненного приглашения и наступившей молитвы! Даруй Мухаммаду посредничество и превосходство, даруй ему степень высокую и почтенную. Поставь его на место, достойное хвалы, которое ты обещал ему. Сподоби и нас его ходатайства в день Воскресения, ибо Ты не нарушаешь своих обещаний, по милости твоей, о Премилосердный из милосердствующих…»

После молитвы воины