Гаухаршад - Ольга Ефимовна Иванова

Московские воеводы целый год взирали на вооружение казанских отрядов и не принимали никаких мер, но к весне 1505 года пелена спала с их глаз. На последнем диване они от имени великого князя потребовали прекратить вооружение казанского войска. В возникшей перепалке один из воевод оскорбил повелителя и в тот же час был арестован и отправлен в зиндан. Тучи сгустились над русским населением Казани. Желая предупредить враждебные действия Москвы, хан Мухаммад-Эмин послал к Ивану III эмира Шах-Юсупа. В своей грамоте казанский хан отписывал: «Может ли мой юрт, батюшка великий князь, ждать помощи от вас? Когда нагрянут на ханство тучи кочевников и разорят мои земли, тогда не поздно ли станет их отгонять? Вооружаю своих казаков с одним желанием: защитить свой народ и земли от сибирцев и ногайцев, от бессовестных грабителей, не знающих пощады…»

Хитроумное послание Мухаммад-Эмина великий князь слушал, лёжа на постели, с которой ему не суждено было встать. Дьяк читал и переводил споро, скороговоркой. Суть письма была понятна и в двух словах. Василий, сидевший около отца, согласно кивал головой. Выслушав всё, что содержала грамота, княжич отослал дьяка и повернулся к государю:

– Может, хан Эмин прав? Наше войско приходит, когда уже всё ханство пограблено, пусть обороняет свою землю сам.

Великий князь прервал сына слабым взмахом руки:

– Глуп ты, Василий, слышишь слова, а азиатской хитрости за ними не видишь. Лукавит Эмин, иные мысли держит в голове.

Задумался князь Иван, устало смежил слезящиеся веки, заговорил не сразу, но голосом властным:

– Вели отписать в Казань: пусть войско своё хан распустит. Мы пришлём к нему воевод с нашей мощью, с ними и оборонит Казань от кочевников, ежели они придут, – закончил с едкой иронией князь.

– Отчего же не придут? – осторожно спросил сын великокняжий.

Иван III взглянул на наследника с грустью. Неужто не родились в Василии ум и византийская изворотливость его матери? И от него, отца своего, не так много перенял великий княжич.

– Кочевниками правит хан Муса. А дочь старика замужем за Эмином, сидит в Казани старшей царицей, – пояснил он устало.

Василий закрутил головой:

– Хитро, отец! – Он поднялся с лавки, заботливо поправил сползавшее стёганное на шелку одеяло. – Пойду, отдам распоряжение дьяку, пусть отпишет ответ.

– Ответ прикажи везти Мишке Кляпику, – вдогонку рапорядился великий князь. – Он у нас ловкая бестия. Вон как у литовцев переговоры провёл! Князь Палецкий говорил, любо-дорого было слушать.

– Отправлю гонца в Посольский приказ за Кляпиком, – согласился Василий.

– Ступай с богом, сын, – прошептал великий князь, уже забываясь болезненным сном.

Глава 9

Московский посол Михаил Кляпик в Казань въехал накануне Большой ярмарки. Каждый год Казанская ярмарка раскидывала свою торговлю на Гостином острове. С посольством Кляпика прибыло немало русских купцов, которые со своими обозами шли по пути следования великокняжеского дипломата. Купцы искали на богатой ярмарке выгодной торговли; московский же посол желал увидеть новую победу своего красноречия.

Посланец Ивана III в Казани был впервые. Он с удивлением разглядывал огромный красивый город, раскинувшийся на холме. Казанские слободы мало отличались от московских ремесленных посадов, таких же тесных, скученных, с пыльными заборами. А вот Кремль поразил воображение дипломата, бывавшего и в католической Литве, и у ливонцев, и в Молдове. Белокаменные дворцы казанских вельмож, утопавшие в садах, фонтаны, устроенные во внутренних дворах, казались ожившей сказкой о волшебном городе.

У соборной мечети со стройными башнями-минаретами посол остановил коня. Он задрал голову, разглядывая, откуда потянулся тягучий, призывный звук, завораживающий переливами и многоголосым эхом. А эхо это плыло по городу, перекликалось с минаретами других мечетей. Не сразу понял посол: то пропели свой призыв к молитве муэдзины. Правоверные, деловито спешившие по своим делам, остановились как вкопанные. Они достали небольшие коврики, расстелили у каменной мечети, а кто-то и у забора, оборотили обветренные смуглые лица в одну сторону. Посольскую свиту великого князя Московского словно никто и не замечал. Казанцы молились, вскинув сложенные лодочкой ладони, клали поклон за поклоном, отгороженные от суеты земного мира великим таинством, вели неспешный разговор с самим Аллахом. И посол Михаил ощутил холодное одиночество в этом чужеземном, показавшемся враждебным ему городе.

На постой посол остановился в большом доме, где проживали воеводы московские. Русские князья с порога принялись ему жаловаться: ханом Мухаммад-Эмином они были недовольны, открыто говорили о готовившемся заговоре против Москвы. Михаил Кляпик слушал молча, закипал гневом. Наследник великого князя Василий Иванович повелел при случае припугнуть татарского хана немилостью. Он велел напомнить о войске, которое неустанно стояло в Нижнем Новгороде и во Владимире. А Кляпик лучше многих знал, что войско под Нижним не такое уж сильное, а во Владимире не рать вовсе, а малая дружина. С той поры, как ослабел болезнями великий князь Иван, разброд пошёл и в войске русском. Да только басурмане казанские об этом ведать не должны. Посол решительно поднялся из-за стола, так и не тронув угощения, поставленного перед ним слугами.

– Дайте перо да бумаги! Хочу отписать великому князю о своём прибытии.

С утра московский посол принялся готовиться к ханскому приёму, но тут в воеводский дом прибыл важный илчи Ураз-бек. Он поклонился неторопливо и, как показалось Кляпику, без должного почтения:

– Повелитель рад вашему прибытию в Казань и надеется, что дорога ваша была необременительна.

– Добрались, слава Богу, хорошо, – сдержанно ответил Михаил.

Несколько мгновений оба: и казанский илчи, и великокняжеский посол разглядывали друг друга, ощупывали противника настороженными взглядами. Илчи выделялся среди вышедших встречать его московитов роскошью наряда, оружием, сверкавшим дорогими самоцветами. На опушённой соболем шапке красовалось перо белой цапли, словно выросшее из сверкавшего холодными искрами алмаза. Дорогие перстни и кольца усеивали все его крепкие пальцы, а на серебряном поясе жемчугов больше, чем на ожерелье[68] русского посла. Ураз-бек в свою очередь видел перед собой статного, широкоплечего мужчину с курчавой русой бородкой и холодными светло-серыми глазами. Казанский илчи был наслышан о нём как о дипломате надменном, но умевшем достигать своей цели. Бек поклонился ещё раз, уже пониже, чтобы скрыть торжествующий блеск глаз и усмешку. Каков сейчас будет этот важный урус, когда илчи передаст ему вежливые слова хитроумного своего повелителя!

– Мой господин надеется, что вы приятно проведёте время в благословенном городе нашем, а дабы сделать ваше времяпрепровождение ещё приятней, великий хан шлёт вам искусных танцовщиц и кушаний со своего стола!

Илчи щёлкнул пальцами, из