Гаухаршад - Ольга Ефимовна Иванова

Фатима к редким подаркам была неравнодушна. Прибрала к рукам и старинные китайские вазы, и украшения, которые носили ещё жёны Улу-Мухаммада. Многие из камней, которые ногайка хранила в своих шкатулках, сотню лет назад носили знатные жёны золотоордынских царевичей и самих ханов. Женщина погладила ковёр, любуясь его блеском, с ребяческой улыбкой на лице повернулась к мужу:

– Мне нравится ваш дар, мой супруг. А что же вы отправили вашей младшей жене?

– Я и забыл о ней, – простодушно отозвался хан.

Польщённая Фатима рассмеялась:

– Отправьте же ей отрез муслина, она любит скрывать за ним свои годы!

Старшая жена любила напоминать Мухаммад-Эмину, что Урбет была годом старше своего супруга, в то время как она – Фатима, намного моложе.

Мухаммад-Эмин улыбнулся ханум. Он опустился рядом с ней, принял из рук невольницы пиалу с шербетом и, отпив глоток, неторопливо спросил:

– Я слышал, вы получили весточку от отца, дорогая. Что пишет досточтимый беклярибек Муса?

Спросил и замер в ожидании ответа. Будь Фатима поумней, она поняла бы, для чего муж дарил ей столь дорогие, редкостные дары, отчего был так приветлив и почтителен. Но ханум не отличалась тонким умом и проницательностью. Принявшись вновь лакомиться тающей во рту халвой, Фатима отвечала:

– Отец уже весной пришлёт вам воинов. Его ногайцы желают отправиться в набег на земли урусов, они могли бы соединиться с вашими казаками.

Мухаммад-Эмин не смог скрыть радости: ногайские воины придали бы походу и силу, и вес. Но ответил он с осторожностью:

– Не будем спешить, моя ханум, поспешность не красит истинного правоверного. Как только придёт время, мы пошлём гонца к вашему отцу.

Младшая госпожа металась по покоям, отведённым для неё в Кабан-сарае. Проворная прислужница доложила, что повелитель заперся в комнатах с Фатимой-ханум. Урбет кусала губы от досады, она не могла перенести триумфа соперницы. Не поспешила ли она, не слишком ли рано открыла Мухаммад-Эмину свой лик? Мысли эти тревожили женщину, не давали ей желанного покоя. Лишь ближе к полуночи Урбет забылась в тяжёлом сне, а на рассвете её разбудили нетерпеливые губы хана:

– Я пришёл утешить тебя, мой цветочек. Ты никогда больше не окажешься в плену. Скоро у меня будут ногайские воины, и мы отправимся войной на урусов!

Глава 8

Мать писала из далёкого Крыма. В длинном послании её Мухаммад-Эмин уловил тревогу и тоску изболевшегося материнского сердца. «Сын мой, в Бахчисарае уже весна, цветут сады, а в твоём ханстве ещё не сошли снега, но реки уже набухают талыми водами, как чрево матери, носящей дитя. Почему ты не порадуешь меня весточкой о рождении сына? Чёрный глаз прошёл по твоим жёнам, сделал их бесплодными, как песчаные берега моря. Приведи в свой дворец третью жену, дай своему сыну время родиться, встать на ноги и окрепнуть!.. Ещё пишу к тебе с просьбою, пришли мне богатых мехов, ныне в Крыму не достать этого товара, а слать иных даров турецкому султану не желаю. Наш сюзерен падок на соболя и любит ими украшать свои одежды… О мире с Москвой помни всегда, сын мой…»

Читать дальше Мухаммад-Эмин не нашел в себе сил. Он откинул белый лист, наблюдая, как тот поспешно свернулся в трубочку и скрыл материнские опасения. Хан словно видел перед собой грустные, осуждающие глаза матери: «Как же так, сынок?» Он показал письмо от валиде Урбет, младшая жена дерзко рассмеялась, перечитывая строки о мире с московитами, сказала зло, едко:

– Ваша мать так долго живёт в Крыму, что не видит дальше своего носа! Ей ли судить, быть нам в мире с урусами или в войне? Вы выросли, Мухаммад-Эмин, или вас по сей день вскармливают грудью? Она не о вас печётся, не о Казани, а о заточённом Абдул-Латыфе. Вот кого любит она более всего, вот по ком её слёзы!

Урбет рассердила его. Никто и никогда не осмеливался так говорить о матери. Имя валиде Нурсолтан было священно для казанского хана. Двадцать два года разлуки не отняли у него те светлые, чистые и ласковые воспоминания о матери. Нурсолтан оставалась в его душе как самое яркое, самое живое видение. Он прогнал Урбет с глаз. Младшая жена становилась невыносимой, словно злая колючка, засевшая в глаз, сколько не трясёшь веко, – не выходит. Но он любил её, неведомо какими путами привязала она его. Никогда не рвалось так сердце к Фатиме, а Урбет словно зельем опоила. Писем от матери он не показывал больше никому, и ответы писал сам, не допуская к тайне переписки даже личного писца. С любимой матерью Мухаммед-Эмин тоже лукавил, не говорил ей всей правды. Но разве не лукавила с ним крымская валиде? Урбет во многом была права, мать неосознанно боялась войны Казани с Москвой оттого, что болела её душа о младшем сыне, заточённом на Белоозере. Она опасалась, не казнит ли великий князь Абдул-Латыфа, как только казанцы изменят союзническому договору.

Мухаммад-Эмин часто задумывался о судьбе младшего брата. К Абдул-Латыфу был равнодушен. В детстве они часто дрались, маленький брат слыл неуступчивым, злопамятным. А когда после изгнания хана Мамука на трон казанский пригласили не его, старшего сына Ибрагима, а Абдул-Латыфа, Мухаммад-Эмин затаил обиду. Обида давно ушла, смытая мыслями о страданиях брата в неволе, но и любви не было, одно безмолвное равнодушие. Он знал: крымский хан Менгли-Гирей требовал освободить Абдул-Латыфа из плена, просил отослать в Крым, или дать город на Руси, но московский князь выворачивался, врал о том, как хорошо живётся хану-отступнику на Белоозере.

Мухаммад-Эмин усмехнулся, приходилось ему видеть мрачные, северные тюрьмы. Видал он и измождённых узников, потерявших человеческий облик. Когда думал об этом, в сердце вспыхивало сострадание, и он начинал понимать боль своей матери, оттого и письма отсылал ей ласковые, утешающие.

Мухаммад-Эмин правил в Казанском ханстве третий год. За этот немалый срок набрала силы «восточная» партия. В казанском диване сторонники союза с Ногаями и сибирским улусом давно уже перевесили сторонников московитов, которые упорно держались за дружбу с дряхлеющим князем Иваном. Ногайский беклярибек Муса в тайных посланиях обещал по первому требованию прислать большое войско в поддержку зятю. А на заседаниях дивана, где часто присутствовали московские воеводы и послы, Мухаммад-Эмин неизменно хитрил: говорил об угрозе нападения кочевников на Казань. Чтобы избежать страшной напасти он повелевал укреплять стены и посад. При ханском дворе увеличивались кузнечные, седельные мастерские. В ремесленных слободах лучшие мастера