Нурсолтан - Ольга Ефимовна Иванова
После трёхчасового перехода растянувшуюся по зимней дороге колонну встретил гонец. По его донесению по берегу Итиля к столице двигались две русские рати, по численности и мощи они превышали войско, напавшее на черемисов. В ту минуту хан Ибрагим впервые испытал страх. Страх перед нашествием сильного и коварного врага, который обложил его войско, как опытный охотник, поджидавший в засаде матёрого волка. Здесь же, в чистом поле был проведён срочный военный совет. Решено было, что повелитель со своими башибузуками вернётся в Казань и наберёт новое войско. А эмир Мансур-Барын возглавит оставшихся воинов и направит их по Итилю навстречу русским ратям, о которых сообщил гонец.
К полуденной молитве хан Ибрагим уже вернулся в город, взбудораженный новыми вестями. Страх и ужас владели местными жителями. Многие собирали самое ценное из своих пожитков, брали жён, детей и направлялись в крепость. На кремлёвских площадях жгли большие костры, у которых грелись несчастные казанцы, они предпочитали провести морозную ночь на улице, чем отправиться спать в свои ненадёжные дома в неукреплённом посаде. Город жил слухами, и только объезжавшие днём и ночью дозоры ханских башибузуков и казаков местного гарнизона могли предотвратить панику, которая царила в сердцах каждого. Повелителем был дан строжайший приказ подавлять беспорядки в самом зародыше и бросать паникёров в зиндан. Когда несколько смутьянов, разжигавших толпу, были отправлены в мрачное подземелье, горожане притихли.
Вскоре, словно очнувшись, к людям на улицы стало выходить духовенство. Шейхи и имамы призывали толпу к публичным молитвам во имя спасения города и ханства от нашествия неверных. А казанский сеид объявил о подготовке к джихаду – священной войне с неверными:
– Настал священный месяц мухаррам, – вещал благочестивый потомок пророка[63], – в этот месяц, о правоверные, нам воспрещается вести войны. Но когда враг у наших ворот, когда копыта его коней топчут нашу землю, отменяются запреты на применение оружия. Я призываю вас, правоверные, точите свои клинки, готовьте своих коней, враг близок, и с именем Аллаха Всемогущего мы встретим и поразим кяфиров[64]! Аллах Акбар!
– Аллах акбар!!! – подхватывал многоголосый хор.
И страх отходил, он отпускал души, метущиеся в неизвестности, и люди уже знали, что им делать, и они знали, что их Всевышний с ними. И светлели лица, и мужчины расправляли плечи! Вперёд на джихад! Вперёд во имя Аллаха!
Глава 19
Серебристый снег искрился на солнце, слепил глаза белоснежным простором. Нурсолтан вздохнула. «Ах, если бы она вечно могла смотреть на эти холмы и луга, дремавшие под толстым зимним покрывалом!» Но взгляд её невольно возвращался туда, где на утоптанном конскими копытами поле гарцевал повелитель с лучшей сотней своих башибузуков. Нурсолтан восседала на специально сколоченном возвышении, его устелили коврами и богатыми мехами. Целые вороха рыжих лисиц, тёмно-каштановых куниц и бобров покрывали ноги госпожи. Хан не первый раз брал её с собой полюбоваться на удаль и сноровку его воинов, а заодно и самому показать ханум джигитовку, какой Ибрагим владел безупречно. Первая жена повелителя – Фатима никогда не приглашалась на прогулку. Казалось, Ибрагим все эти месяцы жил только одним: ежедневными встречами с младшей женой.
Опасность, какую представляли собой рати московского князя, миновала. Зимний поход трёх русских войск закончился незначительными стычками. Ратники так и не дошли до Казани, повернули своих коней назад. Причиной тому оказалась погода. В те дни установились такие жесточайшие морозы, когда даже птица падала на лету, замерзая. У русских воевод не оставалось выбора, и они поспешили к своим границам. Путь их лежал по разорённой ими же местности, и русские потеряли больше людей замёрзшими и скончавшимися от болезней, чем в военных действиях. До наступления устойчивой весны врага можно было не ожидать, и хан Ибрагим приказал готовиться к ответному удару.
Нурсолтан послышались стоны и крики, она с трудом повернулась в своих громоздких одеждах и обнаружила десяток босоногих, едва прикрытых лохмотьями пленников. Двое конных казаков подгоняли пленных щелчками и ударами толстых плетей. Нурсолтан отчётливо виделось, как удары эти оставляли багровые полосы на коже мужчин, и она невольно отвела глаза от страшного зрелища.
Один из пленников, который бежал позади всех и принимал на свою долю самое большое количество ударов и изрядной порции брани, вдруг остановился перед помостом, где восседала ханум. Охрана и глазом не успела моргнуть, как пленник, – откуда и силы взялись, – вскочил на ступени помоста и рухнул в глубоком поклоне перед госпожой. К её удивлению урус заговорил на татарском языке, лишь слегка коверкая слова и величая её непривычным для слуха титулом:
– Княгиня! Пощады прошу и живота![65] Не сгубите понапрасну невинную душу.
Пленник вскинул на Нурсолтан полные безумной мольбы глаза, протянул крепко связанные, перетёртые до крови руки. В испуге разглядывая его лицо, она обнаружила, что пленник совсем юн, едва ли ему минуло семнадцать лет. Но большего разглядеть ей не удалось. Очнувшаяся охрана навалилась на дерзкого, поволокла его вслед за другими товарищами по несчастью, нещадно награждая по пути тычками и пинками. Нурсолтан почувствовала, как от волнения у неё вдруг пересохло в горле. Она не обратила внимания, что соболья шуба сползала с плеч, поднялась со своего места. Ханум не сводила напряжённого взгляда с того, что происходило сейчас на поле.
Отделив от пленных несколько человек, казаки погнали их по вытоптанному снегу, расставили друг от друга на расстоянии полёта стрелы. А на том конце поля хан Ибрагим уже гарцевал на горячем жеребце. Как в медленном сне, перед затуманившимся взором ханум Ибрагим ринулся вперёд. Высоко взлетела ханская сабля, дамасский клинок сверкнул на солнце, подобно молнии и опустился резко вниз. По снегу, словно игрушечная, полетела человеческая голова, и упало обезглавленное тело на белоснежное покрывало земли. Повелитель помчался дальше, приближаясь к другому, побежавшему и охваченному ужасом только что увиденного пленнику. Снова взмах сабли и резкий удар.
– Ах! – Нурсолтан закрыла глаза руками и в бесчувствии упала на меховые покрывала, словно не русского пленного, а её настиг удар острого клинка. Обеспокоенные служанки кинулись к своей госпоже, принялись звать бека Шептяка, наблюдавшего за развлечениями хана. Бек склонился над ханум, и она, с трудом открыв глаза и оторвав лицо от спасительной темноты, прошептала:
– Попросите повелителя… хочу уехать… я очень
