Нурсолтан - Ольга Ефимовна Иванова
Сотник зажёг свечу и, не глядя на бека, пробормотал:
– Следуйте за мной, господин.
Мужчины поднялись по старой расшатанной лестнице, и вскоре бек оказался в покоях ханум. Если бы молния ударила сейчас дипломата, он не был бы так сильно поражён. Он стоял посреди убогой комнаты, где из всех щелей и дыр свистел холодный ветер. Через открывшуюся в потолке дыру на пол, медленно кружась, падали снежинки, тая, они образовывали грязную лужицу. Неуклюжая печь в углу чадила, и копоть уже легла заметным слоем на стены помещения. Рядом с печью на грубо сколоченном топчане лежала женщина, закутанная в шубы и меховые одеяла. Не веря глазам, он шагнул к ней:
– Ханум?
Она открыла свои незабываемые глаза, и только по ним он узнал Нурсолтан. Женщина приподнялась со своего ложа, но надсадный кашель вновь откинул её на подушки.
Чувствуя, как гнев ледяной рукой стиснул его сердце, Шептяк-бек обернулся к сотнику, притихшему за его спиной:
– Вам было приказано убить ханум? – стиснув зубы, спросил он оглана.
Сотник испуганно затряс головой:
– Нет, господин.
– Тогда немедленно принесите горячего отвара с мёдом и приготовьте ханум комнату внизу, или я сам удавлю вас ещё до того, как это прикажет сделать хан!
Всю ночь бек провёл у кровати больной, а наутро Нурсолтан коснулась руки задремавшего старика.
– Я так рада вас видеть, бек Шептяк. Не знала, с кем мне отправить письмо хану Ибрагиму, теперь я вижу, сам Всевышний прислал мне вас.
Бек опустился на колени перед ложем госпожи, сжал хрупкую слабую ладонь в своих руках:
– Могу я узнать, что за письмо вы хотите отправить, госпожа, не вызовет ли его содержание ещё больший гнев повелителя?
Она слабо улыбнулась:
– Я думаю, это совсем не то, что ожидает хан от меня, и я не знаю, как он отнесётся к моей вести.
Она вздохнула, устало прикрыла глаза:
– Мы стали ещё большими врагами с Ибрагимом, чем были прежде. Но он, наш ребёнок, в этом не виноват.
– Ребёнок? Я не ослышался, госпожа? – осторожно переспросил бек Шептяк.
– О нет! Вы не ослышались и это не бред больной. Я жду от хана Ибрагима ребёнка. Дитя, что я ношу под сердцем, плод той ночи, той ужасной ночи. – Нурсолтан закрыла лицо руками, словно стыдилась показать свои слёзы, а может, и нечто другое, что он мог разглядеть в её глазах.
– Вы исполните мою просьбу? – сквозь стиснутые ладони глухо спросила она.
– Да, моя госпожа, – отвечал бек.
– Тогда возьмите письмо, оно у моей прислужницы, и оставьте меня, я хочу спать.
Бек поклонился и медленно вышел из комнаты. Но только он закрыл двери, как из комнаты послышались глухие звуки рыдания. И он замер, поражённый в самое сердце безысходностью её горя. «О, ханум! Что же случилось с моей маленькой девочкой, что же сделал с тобой хан Ибрагим, раз ты так горько плачешь, надрывая своё мужественное сердечко? О, моя ханум!»
Глава 17
Когда хану Ибрагиму доложили о прибывшем во дворец беке Шептяке, казанский владыка был немало удивлён смелостью опального вельможи. В ещё большее удивление и замешательство его привела неожиданная просьба старого дипломата о срочной аудиенции.
– Везде, где появляется этот старый лис, попахивает интригами и опасностью, – в задумчивости проговорил молодой хан, наблюдая из потайного окошечка за вышагивающим из угла в угол почтенным беком. – Но чего бояться мне сейчас? Сегодня – я на коне, а бек Шептяк всего лишь мой подданный, которого я без труда могу уничтожить, стоит мне только пожелать.
Хан оторвался от окошечка, чувствуя необычайное волнение в груди. Ему очень хотелось отослать прочь строптивца, попортившего своими интригами немало благородной крови нынешнего казанского господина, но любопытство останавливало его. Что могло заставить такого осторожного дипломата явиться во дворец и просить о срочной аудиенции, в то время когда он находился в глубокой опале и считался едва не личным врагом повелителя. Хан Ибрагим понимал, если он сейчас отошлёт бека прочь, ему никогда не узнать, какие слова принёс Шептяк-бек к подножию его трона. Быть может, он пришёл признать его власть и склониться перед ликом казанского господина? Но для этого не требовалось такой спешки, а достаточно было покорно просить аудиенции в любой назначенный повелителем час и день. Хан устроился на широком сиденье и решительно хлопнул в ладони, вызывая личного нукера, охранявшего вход в приёмную залу.
Верный страж сложил руки на груди и почтительно склонился перед ним в поклоне.
– Вели беку Шептяку войти, я дам ему время говорить, пока бегут песчинки в этих часах, – с этими словами хан Ибрагим перевернул стоявшие на его столе песочные часы. Он знал, что его слова хорошо слышны в коридоре, где дожидался аудиенции бек, и давал понять тому ещё до начала беседы, что не желает слушать опального вельможу слишком долго.
Приглашённый нукером бек возник в проёме дверей неслышной тенью. Почтительно склонившись, старый дипломат тихо произнёс:
– Светлейший хан, речи, с которыми я пришёл к вам, не терпят посторонних ушей, согласны ли вы выслушать их с глазу на глаз?
Хан кивнул нукеру, и когда за стражем захлопнулась дверь, жёстко произнёс:
– Песок в часах бежит, Шептяк-бек, если вы желаете сказать мне нечто важное, вам стоит поспешить!
– Повелитель, речи эти могут уколоть ваш слух, но я не вижу иного пути, дабы донести до вас горькую правду. – Шептяк-бек коротко вздохнул, словно опытный пловец, пускавшийся в тяжёлое плавание, и продолжил свою речь: – Светлейший хан, мои прегрешения перед вами тяжелы, и к ним, признаюсь вам, прибавилось ещё одно. Я тайно посетил имение, где проживает ханум Нурсолтан.
При последних словах бека хан Ибрагим, до того с нарочито скучающим видом просматривающий бумаги, откинул их прочь. Взгляд молодого господина загорелся огнём бешенства, но старый дипломат, казалось, не замечая реакции господина, продолжал:
– Не знаю, повелитель, в чём провинилась ханум перед вами, но я знаю одно, если бы вы желали ей смерти, вы убили бы её, не подвергая слабую женщину таким мучениям.
– Что всё это означает, бек? – холодно произнёс хан, спуская ноги с сиденья. – Ханум Нурсолтан сама пожелала поселиться вдали от столицы, пока её душа перестанет носить траур по давно ушедшему брату моему.
Ибрагим усмехнулся, не сводя холодного, прищуренного взгляда с дипломата:
– О какой смерти вы говорите?
Шептяк-бек печально покачал головой:
– Значит, это сама ханум избрала для себя склеп при жизни. Значит, она желает уйти вслед за своим первым супругом, ибо, мой господин, боюсь, что не пройдёт
